Штормовой день

Снаружи на меня мгновенно накинулся ветер, задувавший в узкую улицу, как в каменную трубу. Ветер был холодный и пах морем, но когда из-за мчавшихся наперегонки облаков проглядывало солнце, сияние его было ярким и ослепительным, а высоко в небе с криком парили чайки, распростерши на синеве белые крылья.

Я шла пешком, и вскоре дорога круто пошла в гору — вверх, по узким мощенным булыжником улицам между беспорядочно раскиданных домов.

И я, которая всегда воображала, что любовь подобна фейерверку или взрыву чувств, открыла для себя, что это вовсе не так. Она теплая, как внезапно прокравшийся солнечный луч.

Мы хотели, чтобы Бен соответствовал нашим представлениям о том, каким должен быть хороший муж и отец. Муж – милым и надежным, а отец – домашним. Это было не более разумно, чем стараться загнать в клетку леопарда. И если подумать – до чего же скучны леопарды в клетке!

— Вы писатель?

— Да, но, кроме того, профессор истории.

— Вы пишете исторические труды?

— Писал. А сейчас работаю над исследованием мавританского завоевания и периода владычества мавров здесь, на островах, и на юге Испании.

Эти слова произвели на меня впечатление. Насколько мне помнилось, раньше среди маминых любовников не было ни одного, хоть отдаленно напоминавшего интеллектуала.

Но гостеприимство, которое он мне оказал, его радушие, обаяние, которое он мог включать и выключать по усмотрению, как кран в ванной, загородили от моих глаз другое — его мстительность и ужасную пугающую ревнивость.

— Пусти меня, Элиот, — сказала я.

Я грустила по погибшим полям и погибшим возможностям. Пока я стояла, рисуя в воображении проект в целом, за моей спиной на вершину холма въехал автомобиль, прижав меня к щиту с объявлением.

...а я глядела на его длинные, с овальными ногтями пальцы; приятно было воображать, как эти пальцы трудятся над деревом, над старинными прекрасными изделиями, как щупают их, ворочают, измеряют, покрывают морилкой, приводят в божеский вид. Я подняла бокал с вином. На свету оно было рубиново-красного цвета и сверкало. Я сказала:

— И это все, чем вы занимаетесь тут, в Порткеррисе? Реставрируете мебель для Гренвила Бейлиса?

- Дикая глупость портить свою жизнь, даже не успев ее начать!

— Ладно, тогда иди.

Он выпустил меня из рук так неожиданно, что я чуть не упала, потеряв равновесие. Он яростно крутанул дверную ручку и распахнул дверь, и тут же в нее ворвался ветер, как дикий зверь, весь вечер выжидавший, когда можно будет совершить нападение.

Ветер тоже был серым, как и небо, он гнал по улицам всякий мусор — сухие листья, сучья, нес клочки бумаги, срывал даже черепицу с крыш.

– Элиот, пожалуйста, не надо больше ничего говорить.
Он опустил взгляд в стакан, залпом допил виски.
– Ладно, – наконец выговорил он. – Временно молчу.

Она бросила взгляд на меня.
– Поразительно, – произнесла она.
Я не сводила глаз с чашки чая.
– Что же такого поразительного? – бесстрастно спросила я.
– Андреа и… Джосс. Нет, он всегда был с ней очень любезен, но… пригласить ее на свидание…
– Вас это не должно так удивлять. Она вполне привлекательна, когда вымоется и даст себе труд улыбнуться.

Унылый день и унылое время года

- У вас обременительно хорошая память.

Слушайте меня!
– Я слушаю.
– Любовь – это не обязательное условие. Вы это знаете, не так ли?
– Я всегда считала, что это важное условие.
– Она приходит не ко всем. Возможно, к вам она и не придет.
Мрачная, однако, перспектива!
– Возможно.
– А в таком случае, – тон его был ласков и рассудителен, – разве так уж плох будет компромисс?

– Я вернусь. Я же сказала, что вернусь.
– Ему восемьдесят лет. Он не вечен. Как вам понравится – приехать, а его уже нет? Умер и похоронен, и на могилке маргаритки растут!

Но она его действительно любила.
– Любила… – В голосе его было пренебрежение. – Какое напыщенное слово! Словно в жизни нет иных ценностей, кроме любви!
– Есть, конечно. Только надо суметь отыскать их самостоятельно.

Никогда не был в такой ситуации. Не знаю, как нам следует поздороваться.
– Я могла бы поцеловать вас, – сказала я.
– Так за чем же дело стало

Скучают только скучные люди.