Тихий Дон. В 2 томах

Пантелей Прокофьевич напрыгался и притих.

Иди, говорит, слазь с кургана, а то я тебе голову лопатой срублю.

Что же новое покажет мне жизнь? Нету нового! Можно и помереть. Не страшно.

На войне поспешно ничего не делается.

Аэропланы взмывали в немыслимую высоту, а стрелки еще долго опорожняли патронные цинки, и сапоги ходивших мимо состава тонули по щиколотку в пустых гильзах.

Худые шаровары хучь наизнанку выверни - все одно те же дыры.

Народу правда нужна, а ее все хоронют, закапывают. Гутарят, что она давно уж покойница.

Незримый покойник ютился в мелеховском курене, и живые пили его васильковый трупный запах.

Снег падал и таял на лету. В полдень в ярах с глухим шумом рушились снежные оползни. За Доном шумел лес. Стволы дубов оттаяли, почернели. С ветвей срывались капли, пронзали снег до самой земли, пригревшейся под гниющим покровом листа-падалицы. Уже манило пьяным ростепельным запахом весны, в садах пахло вишенником. На Дону появились прососы. Возле берегов лед отошел, и проруби затопило зеленой и ясной водой окраинцев.

Митинговали, лущили семечки,
поплевывали в стекавшие вдоль тротуаров ручейки, забавлялись с бабами. Так
же, как и раньше, работали, ели, пили, спали, умирали, рожали, любились,
ненавидели, дышали солоноватым с моря ветерком, жили, одолеваемые большими
страстями и малыми страстишками.

— И что он, милушки, нашел в ней хорошего? Хоть бы баба была, а то так… Ни заду, ни пуза, одна страма.

Шутка у нас гостюет чаще, чем горе, а, не дай бог, делалось бы все всурьез - при такой жизни давно бы завеситься можно!

Колесной мозги бы им в мозги, чтобы скрипу не было!

Лишь трава растёт на земле, безучастно приемля солнце и непогоду, питаясь земными жизнетворящими соками, покорно клонясь под гибельным дыханием бурь. А потом, кинув по ветру семя, столь же безучастно умирает, шелестом отживших былинок своих приветствуя лучащее смерть осеннее солнце...

Тек Пантелею Прокофьевичу в уши патокой свашенькин журчливый голосок. Слушал старик Мелехов и думал, восхищаясь: "Эк чешет, дьявол, языкастая! Скажи, как чулок вяжет. Петлюет - успевай разуметь, что и к чему. Иная баба забьет и казака разными словами... Ишь ты, моль в юбке!" - любовался он свахой, пластавшейся в похвалах невесте и невестиной родне, начиная с пятого колена.

Не лазоревым алым цветом, а собачьей бесилой, дурнопьяном придорожным цветёт поздняя бабья любовь.