Тихий Дон. В 2 томах

Он знал, что какими-то иными словами надо говорить с казаками, со страхом чувствовал, что, пожалуй, и не найдёт общего языка, потому что, вернувшись девять месяцев назад в рабочую гущу, вновь кровно сросся с ней, - выступая, привык, что его чувствуют и понимают с полуслова, а тут, с земляками, требовались иной, полузабытый, черноземный язык, ящериная изворотливость, какая-то большая сила убеждения, - чтобы не только опалить, но и зажечь, чтобы уничтожить напластовавшийся веками страх ослушания, раздавить косность, внушить чувство своей правоты и повести за собой.

Полк отдыхал. Казаки наружно стали щеголеватей, веселей, но Листницкий, да и все офицеры знали, что весёлость эта- как погожий день в ноябре: нынче есть, а завтра нет. Стоило заткнуться о выступлении на позиции, как сразу менялось выражение лиц и под опущенными веками растекалось недовольство, угрюмая неприязнь. Чувствовалась смертельная усталость, надорванность, и усталость-то эта рождала моральную неустойчивость. Листницкий великолепно знал, как страшен человек, когда в таком состоянии рвётся у какой-либо цели.

Пантелей Прокофьевич широко разводил руками, швы на плечах его лейб-казачьего мундира трещали, и пучками поднималась пыль. Мирон Григорьевич, снизив голову, глядел на залитую водкой и огуречным рассолом клеенку. Прочитал вверху завитую затейливым рисунком надпись: «Самодержцы всероссийские». Повел глазами пониже: «Его императорское величество государь император Николай…» Дальше легла картофельная кожура. Всмотрелся в рисунок: лица государя не видно, стоит на нем опорожненная водочная бутылка. Мирон Григорьевич, благоговейно моргая, пытался разглядеть форму богатого, под белым поясом мундира, но мундир был густо заплеван огуречными скользкими семечками. Из круга бесцветно одинаковых дочерей самодовольно глядела императрица в широкополой шляпе. Стало Мирону Григорьевичу обидно до слез. Подумал: «Глядишь зараз дюже гордо, как гусыня из кошелки, а вот придется дочек выдавать замуж – тогда я по-гля-жу-у… небось тогда запрядаешь!»

Ростов и Новочеркасск, являвшиеся тылом Добровольческой армии, кишели
офицерами. Тысячи их спекулировали, служили в бесчисленных тыловых
учреждениях, ютились у родных и знакомых, с поддельными документами о
ранениях лежали в лазаретах... Все наиболее мужественные гибли в боях, от
тифа, от ран, а остальные, растерявшие за годы революции и честь и
совесть, по-шакальи прятались в тылах, грязной накипью, навозом плавали на
поверхности бурных дней. Это были еще те нетронутые, залежалые кадры
офицерства, которые некогда громил, обличал, стыдил Чернецов, призывая к
защите России. В большинстве они являли собой самую пакостную
разновидность так называемой "мыслящей интеллигенции", облаченной в
военный мундир: от большевиков бежали, к белым не пристали, понемножку
жили, спорили о судьбах России, зарабатывали детишкам на молочишко и
страстно желали конца войны.
Для них было все равно, кто бы ни правил страной, - Краснов ли, немцы
ли, или большевики, - лишь бы конец.