Происхождение немецкой барочной драмы

Эти этикетки - гуманизм или Ренессанс - произвольны, даже неверны, потому что придают этой жизни, у которой много начал, много форм, много духовных проявлений, ложную видимость реальной сущности. И столь же произвольной, столь же обманчивой маской является «человек Ренессанса», столь популярный благодаря Буркхарду и Ницше.

Подобно тому как больной, охваченный жаром, превращает все услышанное в стремительные горячечные видения, так и дух нашего времени выхватывает свидетельства удаленных во времени или в пространстве духовных миров, чтобы присвоить их и бессердечно вплести в свои самоупоенные фантазии.

Для неведающего прекрасное не обладает ничем исключительно ему присущим.

В царстве мысли аллегория то же, что в царстве вещей - руины. Отсюда и барочный культ руин.

Когда вместе с драмой на сцену выходит история, она делает это как письмо. Слово «история» на лике природы начертано письменными знаками бренности.

Да и в человеческой жизни господствует то же отношение: человек прекрасен для любящего, не сам
по себе; и это потому, что его тело предстает на более высоком порядке, нежели порядок прекрасного. Так же и с истиной: прекрасна она не столько сама по себе, сколько для того, кто ее ищет.

Дело в том что взгляд, которому было бы довольно созерцания самой вещи, был в то время редкостью. Читатель был настроен усваивать произведения в самом широком круге их связей, и в гораздо меньшей степени занятие ими было, как в более позднее время, частным делом, никому не подотчетным.

Ведь многообразие и подвижность человеческих представлений о времени, быстрым круговращением соединяющим начало и конец, дарующем и отнимающем вещи, - всю эту череду мыслей охватывает определенное и прочное изображение кусающей свой хвост змеи.

Из-за своего родства обоим направлениям духа романтизм не мог не сблизить эпос и аллегорию. И вот
Шеллинг формулирует программу аллегорического толкования эпоса в знаменитой формуле: «Одиссея» - история человеческого духа, «Илиада» - история природы.

Отзвук германского язычества и мрачной веры в подвластность судьбе выражался в той чрезмерной реакции, которая в конце концов отринула добрые дела вообще, а не только их принадлежность к заслугам и покаяниям. Человеческие поступки были лишены всякой ценности. Возникло нечто новое: опустошенный мир. Кальвинизм - сколь мрачен он ни был - уловил невозможность этого и до некоторой степени поправил положение.

Тиран и мученик в эпоху барокко - две стороны двуликого Януса коронованной особы. Это два необходимо крайних воплощения монаршей сущности. Это очевидно в том, что касается тирана. Теория суверенитета, для которой частный случай развития диктаторских полномочий становится образцовым, буквально подталкивает к тому, чтобы придать образу суверена тиранические черты.

красота ради своей кажимости постоянно спасается от обоих: от рассудочного - из страха, а от любящего - из ужаса

истина - не разоблачение, уничтожающее тайну, а откровение, подобающее ей

рукотворное оказывается прежде всего неестественным, а иногда - и противоестественным

мёртвый автор безобиден

прекрасное остаётся иллюзорным, хрупким, покуда прямо признаёт себя таковым

человек прекрасен для любящего, не сам по себе; и это потому, что его тело предстает на более высоком порядке, нежели порядок прекрасного. так же и с истиной: прекрасна она не столько сама по себе, сколько для того, кто её ищет

предмет познания не совпадает с истиной

познание можно выпытывать, истину - нет

метод, для которого познание есть путь заполучить предмет обладания - пусть даже порождая его в сознании, - является для истины изображением её самой