Точка опоры

- Непременно передам. Мария Федоровна редкая женщина. Смелая, преданная. Первая актриса в Художественном, любимица публики, а вот все оставила - и вместе с Горьким к нам. Представляю себе ханжески-презрительные взгляды людей ее прежнего круга. Наверняка знакомые отказывались узнавать, отворачивались. А она с гордо поднятой головой пошла в наш новый мир.

- Вот таких Горький и называет...

- Да, да, Человеком с большой буквы! Радостно, что и такие женщины идут в революцию!

Горький открыл дверь в двухместное купе, посторонился:

- Входи, Маруся.

Помог раздеться и, стряхнув капельки от растаявших снежинок, повесил шубку на плечики. Она, позабыв снять горностаевую шапочку, порывисто повернулась, обхватила его шею и поцеловала в губы.

- Вот мы опять вдвоем в купе! Люблю так ездить с тобой!..

- Погоди, нетерпеливая. Пальто мокрое, простудишься.

- Люблю, люблю! - повторяла Мария Федоровна и, задыхаясь от счастья, продолжала целовать. - А ты?.. Ты счастлив, что мы вместе? Любишь по-прежнему?

- Еще спрашиваешь! - Горький сбросил пальто и прижал жену к груди. Больше, чем раньше! Черт знает как!.. И слов не подберу... Ей-богу, правда!

Мокрые усы щекотали шею, голова Марии Федоровны запрокинулась, и шапочка свалилась на сиденье.

- Верю, верю... Чем дальше, тем больше... Хотя ты так часто продолжаешь писать в Нижний...

- Не надо, Маруся, об этом. Там сын, маленькая Катюшка... Мы же уговаривались...

- Извини, Алеша... Сама не знаю, как вырвалось...

- Я детей люблю. Очень люблю. Буду заботиться...

- И я своих тоже. Будут приезжать к нам.

- Да, да. Обязательно. И непременно. Ты у меня такая сердечная... Необыкновенная...

Горький провел рукой по золотисто-каштановым волнистым волосам Марии, про себя отметил: "Какие пышные! Без всякой завивки! И вся она, Человечинка, красивая! Даже не столько телом, сколько душой. Единомышленница моя!"

Не выпуская верстатки из рук, Блюменфельд вышел к Ульянову из-за реала:

- Хочу заранее попросить. Надеюсь, не откажете. Когда запылает наша "Искра"... Позвольте мне самому первый номер... Хотя бы часть тиража...

- Значит, и вы соскучились по родине?

- Очень... Сердце горит. Даже слов не подберу... И хочется товарищам из рук в руки...

- А доводилось через границу провозить нелегальное?

- Однажды немного... Но я уже все продумал...

- Ну что же, вернемся к этому разговору в свое время. А пока за вами - набор, за мной - передовая.

Владимир Ильич направился к редакторскому бюро, придвинутому в угол возле двери. В дневные часы тут обычно Рау редактировал рабочую спортивную газету "Арбайтер Турнцайтунг", правил корректурные гранки. Сейчас на весь вечер место свободное.

Рау нравился Ульянову, и он был доволен тем, что предпочел Мюнхену крупный саксонский город, мировой центр полиграфической промышленности и книжной торговли. Не зря говорили, что в Лейпциге русский шрифт раздобыть гораздо легче, чем в каком-либо другом уголке Германии. Вскоре все устроилось, хотя и не без некоторых осложнений. Сначала ему рекомендовали типографию газеты "Лейпцигер фольксцайтунг". Побывал там, присмотрелся: типография большая, заказ может выполнить быстро, но... Уж очень много толчется там пришлых людей. Одни с заказами, а другие... Кто их знает откуда они? Немецкая полиция настороже. И через нее сразу все будет известно в Петербурге. Этак сам не успеешь взять газету в руки, а она уже окажется в охранном отделении. Рискованно. До крайности рискованно. Хорошо, что ему назвали эту тихую деревню, крошечную типографию надежного человека. Находка! Лучшего и не придумаешь. Только бы не выследили шпики.

Владимир Ильич оглянулся: не тащится ли "тень"? Прошлый раз на пути в Баварию его приметил наипротивнейший тип в котелке, какими кишит Петербург. К счастью, мюнхенская квартира осталась без наблюдения. Не проследили бы здесь.

Позади пустынная дорога, и ни одна душа не знает, куда он пошел, невзирая на этот ненастный вечер. А все-таки осторожность не лишняя. Везде и во всем.

Матери послал письмо через Прагу. В двух конвертах. Там Модрачек распечатает первый конверт и опустит письмо в почтовый ящик: оно придет с пражским штампом. И в письме намеренно завел речь о зимнем спорте. Катается ли Маняша на коньках? В Праге, рассказывают, есть каток с искусственным льдом. Он сам еще не успел посмотреть на эту подделку, но не может не посочувствовать бедным пражцам!.. Пусть в департаменте полиции дотошные читатели чужих писем пометят в досье, что эмигрант Владимир Ульянов живет в Праге! Если угодно, пусть ищут там.

Поезд шел на запад, растрясал черные космы дыма.

Поодаль утопали в снегах сирые деревни. Избы маленькие, кособокие, словно калики перехожие. Островерхие соломенные крыши хмуро надвинуты на тусклые оконышки, будто ветхие войлочные шляпы на незрячие глаза.

"Матушка Русь! - вспомнила Надежда, стоя у окна вагона, строки Некрасова. - Ты и убогая, ты и обильная, ты и могучая, ты и бессильная..." Но силы-то копятся, - добавила она, - могущества народу не занимать!"

Володя, наверно, пишет очередную статью. У него всегда работы по горло. И для нее там - тревожные новости. У Володи какие-то нелады с Плехановым. Вот уж чего никак не ожидала!.. По свежей памяти Володя записал все для нее: "Приедешь - прочтешь". Может, и в Уфу писал о подробностях? Там со дня на день ждали посылку из-за границы. В адрес пивоваренного завода! Ну и выдумщик Володя! Жандармы наверняка не будут подозревать: какие там политики среди пивоваров! В посылке - хмель! Самый лучший на свете хмель из Чехии!.. Она не дождалась. Не могла откладывать своего отъезда ни на один день, ни на один час...

А в Питере было немало забот и хлопот о комнате для матери. И хорошо, что полиция не прознала о нелегальном приезде! Посадили бы опять за решетку, отобрали бы заграничный паспорт, как у Маняши... Теперь питерские волнения - позади. Остается - граница. Ведь и там могут схватить...

Надя, порывшись в ридикюле, отыскала маленький блокнотик; записывая адрес, говорила:

- Франц Модрачек - это по-австрийски. А по-чешски - Франтишек.

- Привыкай, привыкай, - сказала мать. - Только уж там при австрийцах Франтишеком-то поостерегись.

Последнее письмо было отправлено Марии Александровне из Вены 4 марта. Надя читала его вслух:

- "Приехал я сюда, дорогая мамочка, за добычей "бумаги" для Нади. В Праге не оказалось русского консульства, а мое прошение о выдаче Наде заграничного паспорта..." - Подняла глаза: - Он не надеялся, что я получу паспорт в Уфе. Сколько ему было хлопот! - И продолжала читать: "...прошение... обязательно должно быть засвидетельствовано. Вена громадный, оживленный, красивый город. После "провинции", в какой я живу, приятно поглядеть и на столицу. Здесь есть что посмотреть, так что при проезде... - На секунду задумалась, - при проезде (если бы из вас кто поехал) стоит остановиться. Наде я послал для этой цели маленький Fuhrer durch Wien*". - Пожала плечами. - А я не получила. Выходит, что даже из простого путеводителя стараются что-то вычитать.

Поставила карточку на место, взяла письмо зятя, первое из тюрьмы, надела очки и стала перечитывать:

"Давно бы написал я тебе, дорогая мама, да здесь для писем определенные дни. Вот я и ждал вторника. Все у меня здесь прекрасно, а потому чувствую себя великолепно. Опишу тебе мою хоромину. Длина - 6 аршин, ширина - 3 арш., высота 4 1/2 арш.; высоту трудно измерить, так как поверхность потолка сводчатая. Окно полтора аршина высотой и 1 1/2 шириною. Помещено оно на высоте 10 четвертей над полом. В противоположной стене - дверь, и, войдя в комнату, видишь на правой стороне постель и полку для посуды, а также согревательную трубу, а налево в углу то, что не принято называть... Живу я в 5-м этаже. Роскошный вид из окна на всю Москву! Если бы у меня был бинокль, то, вероятно, я разглядел бы если не нашу квартиру, то по крайней мере училище. Был как-то ясный день, и я любовался переливами солнечных лучей на куполе храма Христа Спасителя и на куполах кремлевских церквей. Вид не хуже, чем с Воробьевых гор. Правда, там с иной точки зрения смотришь, но цель - получить удовольствие - одна и та же".

Да, минуло три года с той поры, когда они - тоже проездом останавливались в Москве. Но как все изменилось! Тогда остановка для свидания была разрешена полицией, а теперь... Наде запрещено появляться в университетских городах и фабричных районах. Заехали нелегально. Хорошо, если никто не тащится по следу... Тогда Ульяновы жили возле Собачьей площадки, теперь - неподалеку от Бутырской пересыльной тюрьмы. Тогда они, Крупские, ехали в Сибирь. Надя - в ссылку, к жениху, Елизавета Васильевна - к будущему зятю. Теперь едут на запад, и впереди неминуемая разлука. Тогда в каждом неторопливом и проникновенном звуке "Лунной сонаты" чувствовалась грусть матери. Митя, ее младший, сидел в Таганке, а Володя томился в неведомом Шушенском, в тюрьме без решеток. Но с Марией Александровной были обе дочери и зять. А теперь?..