Навеки — девятнадцатилетние

Проверенный способ заставить подчинённого замолчать: ткнуть пальцем в его недостатки.

Это уж всегда так, неуверенность в приказе рождает ещё большую неуверенность в исполнении.

И большинство людей так: видят, что к глазам поближе, что их коснулось самих. И так останется, и не переубедишь. Причины не многим понятны и не многим интересны.

Здесь война грохочет только в кино. И мальчишки после кино бегают с палками-ружьями. А там, где фронт прошел, там уже и дети не играют в войну.

И хорошо, что никому ничего про себя не известно заранее. Если б знали, воевать бы не смогли. А так каждый надеется.

...на фронте заболевший поневоле чувствует себя кем-то вроде симулянта. Тут либо ранит, либо убивает, а какая может быть болезнь на фронте? Сейчас ты жив, через час убило — не все равно, здорового убило или заболевшего?

"... Люди по размерам события судят о его причинах: огромное событие, значит, и причины такие, что не могло этого события не быть. А может, все проще? Сделать доброе дело для всех людей, тут многое нужно. А напакостить в истории способна даже самая поганая кошка..."

Уносилaсь нaзaд дорогa, зaволaкивaлaсь известковой пылью. Третьяков рaзвернул шинель, зaкинул им зa спины. Нaкрытые ею от ветрa с головaми, они целовaлись кaк сумaсшедшие.

-- Остaнься! -- говорилa онa.

Сердце у него колотилось, из груди выскaкивaло. Мaшину подбрaсывaло, они стукaлись зубaми.

-- Нa денек...

И знaли, что ничего им кроме не суждено, ничего, никогдa больше. Потому и не могли оторвaться друг от другa.

Из-за стекол очков с широкого мужского лица смотрели на Третьякова детские глаза, в которых время остановилось.
Они смотрели на него из той жизни, когда все они еще были бессмертны. Умирали взрослые, умирали старые люди, а они были бессмертны.

- У тебя есть что-нибудь под шинелью?
- Есть.
- Что?
- Душа.

Живые всегда виноваты перед теми, кого нет.

Ничто так не похоже на ложь, как сама правда.

Чем ближе к опасности, тем человек свободней душой.

А если ты командир, так ты хоть вовсе не ешь, а бойцов накорми.

Чем неуверенней в себе командир, тем непреклонней, это уж всегда так. И советов слушать не станет и приказа своего не отменит ни за что, боится авторитет потерять.

Ничто так не похоже на ложь, как сама правда.

Ещё до войны прочёл он поразившую его вещь: оказывается, нашествие Чингисхана предварял целый ряд особо благоприятных лет. Шли в срок дожди, небывало росли травы, плодились несметные табуны, и все вместе это тоже дало силу нашествию. Быть может, разразись над этим краем многолетняя засуха, а не сойдись все так благоприятно, и не обрушилось бы страшное бедствие на народы в других краях. И история многих народов пошла бы по-другому.

... Все они вместе и по отдельности каждый отвечали и за страну, и за войну, и за все, что есть на свете и после них будет. Но за то, чтобы привести батарею к сроку отвечал он один.

— Вот я живой здесь стою, а мог бы давно в концлагерях сгнить. Немцы тоже разные, и один за другого отвечать не должен.
— Были б одинаковые, дело б легче решалось. Тут и думать нечего. Вся беда, что они разные — и хорошие и плохие — одно поганое дело сообща делают.