Михаил Булгаков. Роман, пьеса, повесть, рассказ

• идиоты будут те, которые эту пьесу купят
  - идиоты мы будем, если мы эту пьесу не продадим
  Мы ее написали в семь с половиной дней, потратив, таким образом, на полтора дня больше, чем на сотворение мира. Несмотря на это, она вышла ещё хуже, чем мир.
  

На третий год войны в народе сложилось убеждение, что рано или поздно граница между фронтом и тылом сотрется, море крови подступит к каждому и зальет отсиживающихся и окопавшихся. Революция и есть это наводнение.

Я б вашего гетмана, - кричал старший Турбин, - за устройство этой миленькой Украины - повесил бы первым!
Хай живе вильна Украина вид Киева до Берлина!
Полгода он издевался над русскими офицерами, над всеми нами. Кто запретил формирование русской армии? Гетман.
Кто терроризировал русское население этим гнусным языком, которого и на свете не существует? Гетман.
Кто развёл всю эту мразь с хвостами на головах? Гетман.

Восемнадцатый год летит к концу и день ото дня глядит все грознее и щетинистей.

Ну, думается, вот перестанет, начнется та жизнь, о которой пишется в шоколадных книгах, но она не только не начинается, а кругом становится все страшнее и страшнее.

В бронзовой лампе вспыхнул розовый свет и залил весь угол. Пианино показало уютные белые зубы и партитуру Фауста там, где черные нотные закорючки идут густым черным строем и разноцветный рыжебородый Валентин поет:
Я за сестру тебя молю,
Сжалься, о, сжалься ты над ней!
Ты охрани ее.

Ладно: тут немцы, а там, за далеким кордоном, где сизые леса, большевики. Только две силы.
Так вот-с, нежданно-негаданно появилась третья сила на громадной шахматной доске.

И от этого Николка опять заплакал и ушел из часовни на снег. Кругом, над двором анатомического театра, была ночь, снег, и звезды крестами, и белый Млечный путь.

Пожалуй, главная причина этому в двухслойных глазах капитана генерального штаба Тальберга, Сергея Ивановича…

Пятнадцатого декабря солнце по календарю угасает в три с половиной часа дня. Сумерки поэтому побежали по квартире уже с трех часов. Но на лице Елены в три часа дня стрелки показывали самый низкий и угнетенный час жизни – половину шестого.

и кто не был записан в книге жизни, тот был брошен в озеро огненное.

Ладно: тут немцы, а там, за далёким кордоном, где сизые леса, большевики. Только две силы.

Я не евши сидеть не буду, у меня принципов нету!

– Дур… но мне…
– Дурно женщине.
– Всем, матушка, дурно. Всему народу чрезвычайно плохо.

Потому мне от вашей веры ни прибыли, ни убытку. Один верит, другой не верит, а поступки у вас у всех одинаковые.