1913. Лето целого века

У Пикассо три сиамских кошки. У Марселя Дюшана только две. И по сей день счет между двумя великими революционерами такой же - 3:2.

Жизнь наградит того, кто опоздает.

Дюшана это так успокаивает - вращать колесо рукой. Бесконечное вращение вокруг своей оси доставляет удовольствие. Пока в Париже, Берлине и Москве художники все еще спорят о том, по какому пути должно идти искусство - кубизм, реализм, экспрессионизм или абстракционизм, - молодой Дюшан просто ставит велосипедное колесо и создает тем самым первый реди-мейд. Самая ненавязчивая смена парадигмы в истории искусства.

Я не мог ее остановить, а она не могла найти выход из беседы. Каждые полминуты разговор с ней сходил на нет, и несчастную женщину приходится заводить, как остановившиеся часы, что всякий раз спасает лишь на очередные тридцать секунд.

Макс Бекман пишет в дневнике: "И все же человек был и остается свиньей первого сорта".

Освальд Шпенглер лихорадочно продолжает писать в Мюнхене свой гигантский труд «Закат Европы». Первая часть уже готова. Эмоциональное состояние Шпенглера: аналогично состоянию Европы. Его дневник: трагедия. Он пишет: «Ни одного месяца я не прожил без мысли о самоубийстве». И тем не менее: «В душе я пережил, возможно, больше, чем кто-либо моей эпохи».

Сладость печали и любви. Ловить на себе ее улыбку в лодке. Это было самым прекрасным. Желать лишь умереть, но еще держаться, одно это – любовь». Обоим ясно, что на любовь у них только десять дней. Потом они разъедутся. Кафка – в Прагу, швейцарка – в Геную, где живет ее семья. Впервые Кафка не думал о Фелиции ежечасно. На десять дней он отдал себя на волю ни к чему не обязывающей простодушной влюбленности.

То есть: не было прекрасного августовского дня 1913 года. Нет, средняя температура в Вене колебалась около 16 градусов. Это был самый холодный август всего двадцатого века. Хорошо, что в 1913 году об этом еще не знали.

Ему было удобнее держать их на нежном эпистолярном расстоянии.

Как жаль, что и здесь он не может дать себе волю. Для Рильке, так страстно любящего кроткое несчастье, для этого первосвященника невыразимости, вероятно, сам рай оказался бы лишь «сносным местечком».