Гарденины

...бросил Илья Силач разбойничать, затворился в затвор, вздумал спасаться. И угодил богу. И прислал бог за Ильей эдакую телегу огненную, вознес на нёбушко. Ильято там и остался, — ну, в раю, што ль, — а телега… вон она! Видишь, и колесики, и грядушки, и оглобельки — все как надо быть.
— А как же, батя, вот гром гремит!.. Сказывают, это Илья гоняет.
— Что ж, гоняет. Значит, в те поры опять влезает в телегу.

Мне не жаль - богач обанкротится: значит, лишился тленного, небесное приобрел. Но у богача-то - душа, и впадает он в скорбь, как будто лишился подлинного блага... Вот, значит, мне и его, выходит, жалко!

Отрадно это, милые мои, когда воли своей не имеешь, - ох, какая забота снимается!

Ах, душенька, сколь много перемены, сколь суетливо колесо жизни!.. Мятется, пестрит, переливает из цвета в цвет… А как посмотришь в глубь веков — все одно и то же, все одно!.. Что же, дружок, не из новой чаши вкусил…

Ты же памятуй: бойся того состояния крови, при котором разум бездействует.

Илья Финогеныч, сдвигая с ближайшего стула груду
печатной бумаги, и с жадностью стал распаковывать посылку.
На него смешно и весело было смотреть. Каждую книжку он вынимал и с
каким-то радостным благоговением, влюбленными глазами рассматривал ее,
раскрывал, нюхал, прочитывал то там, то здесь по нескольку строчек и, еще
раз обозрев со всех сторон, бережно подкладывал Николаю.

При входе в кабинет Николай даже затрепетал от удовольствия. До самого
потолка тянулись дощатые полки, сплошь набитые книгами. На большом дубовом
столе тоже лежали книги; стулья и табуреты были завалены газетами.

Николай стоял у дороги, забывая надеть картуз и не сводя глаз с
печально поникших ракит, вдоль бесконечного ряда которых медленно тащилась
телега. Он прислушивался, как скрипели колеса, как убедительно-ласковым
голосом говорил старик, как причитала и невнятно всхлипывала баба в белом
платке, - звуки, странные в этой сосредоточенно-молчаливой равнине, под
этим равнодушно-жестоким небом...

Фетюк приладил для
Николая старый отцовский темно-зеленого сукна сюртук, бархатную клетчатую
жилетку и дымчатые штаны с искрою. Все это было модное почти лет тридцать
тому назад, почти новое, потому что лежало в сундуке, все сильно пахло
камфарою. Фетюк коегде урезал, кое-где ушил; наставил, приутюжил, отпарил,
и вышло, по его словам, "хоть бы от Шармера".

Четырехлетний Никита не утерпел и, поддавшись
приливу чрезвычайного восхищения, потрогал пальчиком атласную жилетку.
Митревна крикнула на него, взяла жилетку, осторожно дунула на то место,
которое потрогал Никитка, и бережно, точно какой драгоценный и хрупкий
сосуд, отложила ее в сторону.

Часы с кукушкой,
горшки с "еранью" и восковым плющом, картинки из модных журналов и из
"Северного сияния", фотографические карточки в рамках, вязаная скатерть на
столике под образом, кресло, обитое полинялым и замасленным ситцем, но тем
не менее с вязаною салфеточкой на спинке, фарфоровая собачка и две куколки
на комоде, - одним словом, все до последней мелочи взывало о том, что
здесь живут "не какие-нибудь".

Не лучше относились к Онисиму Варфоломеичу и другие, не аристократы и
не претенденты на призы и на славу. Но эти стали плохо относиться к нему
уж после того, как увидали его на деле. Тут не столько были замешаны
личности, сколько идеалы.

В усадьбе принимались меры. Когда появились слухи, что холера недалеко,
Мартин Лукьяныч тотчас же послал телеграмму во Флоренцию, где в то время
пребывала Татьяна Ивановна. Был получен ответ: немедленно купить на двести
рублей лекарств и раздавать бедным. Каких лекарств - это был вопрос.

К Битюку приближалась холера. Как всегда перед каким-нибудь
действительно крупным событием, в народе ходили странные слухи, рассказы и
легенды. Где-то упал камень на поверхность воды и возмутил воду. И около
места, где упал, дрогнула ясная поверхность воды, заколыхались вперебивку
сильные волны и, все уменьшаясь и уменьшаясь, раздробились в мелкую, едва
заметную зыбь.

А небеса именно говорили, потому что все, чем звучала степь: серебристые переливы жаворонков, плач чибески в ближней лощине, непрерывный звон кузнечиков, едва уловимый шепот травы, копошенье козявки у самого уха, дальнее звяканье, свист, удары молота по железу, - все это подымалось к небу, преображало царствующее там безмолвие, оживляло холодную и загадочную немоту.

Почта доходила в Гарденино какими-то неимоверными зигзагами. О том, что делалось на белом свете, знали там смутно и гадательно.