– Мисс Галиндо говорит, что видела, как наш священник шел в один из домов, чтобы прочитать там проповедь. Это ужасно меня огорчает, поскольку примерно так поступал в дни моей юности мистер Уэсли, а в итоге мы получили бунт в американских колониях и Французскую революцию. Будьте уверены, моя дорогая, если сделать религию и образование общедоступными и, я бы сказала, таким образом их опошлить, для нации это может закончиться весьма плачевно. Если слышишь молитвы в доме, где только что подавали к обеду хлеб с беконом, то перестаешь уважать церковь и начинаешь считать, что твой дом ничем не отличается от храма, а потом и вовсе приходишь к выводу, что люди все одинаковы. Все это приводит к тому, что низшие сословия заводят разговоры о своих правах, вместо того чтобы помнить об обязанностях.

Я часто задавалась вопросом, кого нам больше не хватает из тех, кто оставил нас навсегда: ярких и полных жизни, сновавших повсюду с такой скоростью и проворством, что никто не мог предугадать, когда они появятся или исчезнут, при виде которых не возникает даже мыслей о могильной тишине и вечном покое – так полны они движения и страсти, – или медлительных и серьезных, чьи движения и даже слова четкие и размеренные, как работа часового механизма. Эти люди вроде и не влияют на течение нашей жизни, когда они рядом с нами, но их методичность словно становится частью самого нашего существования после их ухода. Мне кажется, я больше скучаю по последним, хотя, возможно, любила и первых.

Когда у него случился неурожай, об этом узнала вся деревня. Он сетовал на неудачу, сожалел о допущенных ошибках, злился, обзывал себя олухом царя небесного, да так громко, что это слышала вся улица. Благодаря такому поведению этот несдержанный и шумный человек нравился арендаторам гораздо больше покойного мистера Хорнера, ведь мы, как правило, склонны относиться более благожелательно к тем, чьи мысли нам близки и понятны, и редко расположены к тем, кто лишь своими поступками исподволь дает понять, что они думают или чувствуют.

– И ваша светлость действительно считает, что в деревне не стоит открывать воскресную школу? – осмелилась я спросить.

– Вне всяких сомнений! Я так и сказала мистеру Грею. Для спасения души детям достаточно знать Символ веры и «Отче наш». Это доступно каждому ребенку, которого родители регулярно водят в церковь. К тому же десять заповедей учат простым обязанностям довольно понятным языком. Конечно, если ребенка обучают чтению и письму (как этого несчастного мальчика, что мы видели сегодня утром), его обязанности становятся сложнее, а искушений прибавляется, притом что он не знаком с наследственными правилами чести и не получил благородного воспитания, способного оградить его от многих бед.

– И что ваша светлость прикажет мне делать? – сказал он как-то леди Ладлоу, когда та попросила его навестить сломавшего ногу бедняка. – Мне не под силу ее вылечить, поскольку я не лекарь, и ухаживать за ним так, как это делает заботливая жена, я не могу. Разве что поговорить с ним, хотя он понимает мои слова не больше, чем я – язык алхимиков. Мой визит лишь поставит его в неловкое положение. Ему придется сидеть в неудобном положении из уважения к моему сану, и в моем присутствии он не посмеет лягаться, сквернословить и бранить жену, чтобы выпустить пар. Я прямо-таки представляю, миледи, с каким облегчением он вздохнет, едва только я повернусь к нему спиной и закончу свою проповедь, которую следовало бы произнести с кафедры в церкви его соседям, ведь, по его мнению, она предназначена для ушей таких грешников, как они. Я сужу других людей по себе и поступаю по отношению к ним так, как хотел бы, чтобы поступали со мной. В этом и состоит суть христианства.

- [...] Честно говоря, миледи, не знаю, как существовал бы мир без брани: непременно погрузился бы во мрак.

– Не уверена, что у меня получилось бы выражаться непотребно, мисс Галиндо, – с улыбкой ответила ее светлость.

– Ну конечно, ведь за вас это делают другие. Прошу прощения, миледи, но мне кажется, что все человечество делится на святых, сквернословов и грешников. К примеру, вы святая, поскольку, во-первых, обладаете мягким и праведным нравом, а во-вторых, имеете в распоряжении тех, кто выражает ваш гнев и недовольство за вас. А вот Джонатан Уокер грешник, поскольку его отправили за решетку. Что же до меня… то мой характер слишком приятным не назовешь. Но в то же время я ненавижу грех и все, что к нему ведет: расточительность, безрассудство и сплетни… хотя все это в деревне прямо у меня под носом. Но поскольку я не настолько святая, чтобы на это гневаться, я ругаюсь. Мне, конечно, очень хотелось бы быть святой, но я все же полагаю, что по-своему творю добро.

– Жаль, что он не слышал историю несчастного месье де Креки.

– Вовсе нет, дорогая. Молодой человек его возраста и положения, обладающий весьма ограниченным жизненным опытом, не должен противопоставлять свое мнение моему или требовать от меня каких-либо объяснений – если, конечно, я не снизойду до спора, – ведь для этого мне придется излагать обстоятельства, послужившие основанием для моих аргументов.

– Но, миледи, эта история могла бы его убедить, – возразила я с совершенно неразумной настойчивостью.

– А зачем его убеждать? – мягко спросила миледи. – Ему лишь нужно молча согласиться. Он хоть и назначен сюда мистером Крокстоном, ему не следует забывать, что хозяйка поместья я.

Она дважды шепотом сообщила, что Виржини заснула, но ее словно никто не услышал. Однако вскоре самообладание покинуло Морена, и он со вздохом произнес: «Как же это тяжело!»

«Что именно?» – спросила мадам Бабет, выждав некоторое время на случай, если племянник вздумает продолжить свою мысль.

«Тяжело любить женщину так, как люблю я, – пояснил Морен. – Я не искал этой любви, она застигла меня неожиданно, и прежде чем успел это понять, уже любил ее так, как никогда и никого до нее. Вся моя жизнь до того, как я узнал ее, представляется мне скучной и пустой, и мне нет никакого дела до того, что я делал и как жил тогда. Теперь передо мной лишь два пути: либо с ней, либо без нее… и никак иначе. Но как мне заставить ее полюбить меня? Скажи мне, тетя!»