Долгая Прогулка

Без меня мир станет лучше, а если я вдруг выиграю и разбогатею, то накуплю картин Ван Гога и развешаю во всех комнатах своей виллы, закажу себе шестьдесят первосортных шлюх и не стану никого беспокоить.

О сила моли-и-итвы! О мыльная пена и тело мое! О священная моя шляпа!

А мир есть Бог, и мы идем по Господу, а там, сзади мухи ползают по Господу, но и мухи - это тоже Господь, так будет же благословен плод чрева твоего, Перси. Аминь, аллилуйя, хлеб с маслом. Отче наш, иже ест завернутый в фольгу, да святится имя Твое.

Прекрасный принц - вот кто я такой и сейчас мне нужна только Спящая Красавица. Я разбужу ее поцелуем взасос, и мы с ней вдвоем поедем туда, где заходит солнце. Или хотя бы в ближайший мотель.

Ветки сосен шелестят на ветру. Над головой - чистое голубое небо. А впереди дорога…

Знаешь, я ввязался в это дело с открытыми глазами. — Широким жестом он указал на остальных. — У большинства из них глаза были закрыты, понимаешь? Я знал свои шансы. Но я не принял в расчет людей. Думаю даже, я не представлял глубинной правды о том, что это такое. Наверное, я представлял себе все это так: когда первого из нас оставят силы, они прицелятся в него, из их ружей вылетят бумажки, на которых будет написано «пиф-паф»… Главный поздравит нас с первым апреля, и мы разойдемся по домам

Толпа была одновременно Богом и Маммоной . Она требовала страха и поклонения . Требовала жертв .

- Не думаю, что выживание можно сравнить с хобби.
- Не могу сказать. Как прикажешь воспринимать ныряльщиков? Или охотников на крупную дичь? Или альпинистов? Или даже какого-нибудь рабочего с фабрики, который считает, что хорошо провел субботний вечер только в том случае, если как следует подрался? Все эти увлечения как раз и превращают искусство выживания в хобби. Выживание становится условием игры.

Не паниковать. Паника означает неминуемый конец.

В каком-то смысле полудрёма лучше сна.

Дорога почти всегда убивает потребность шутить.

Я так скажу: есть часы - должна быть и кукушка.

Томас Карлайл

Даже хиляк может иногда голыми руками поднять автомобиль, если под колёсами окажется его жена. Все у нас в голове. В мозгу. Дело не в Божьей воле и не в человеческой. Это что-то... в мозгу.

Мертвецы — сироты. Никакой компании, кроме подобной крылу мотылька тишины. Конец агонии движения, этому вечному кошмару ходьбы. Тело находится в покое, неподвижности и порядке. Идеальная темнота смерти.

Даже Джен казалась ему сейчас порождением сна — летнего сна из никогда не бывшего лета.

Ты ведь будешь там, Джен, будешь? Будешь. Да. Я уже перестал понимать, что ты означаешь, но я знаю, что все еще жив, и мне нужно, чтобы ты была там, чтобы, возможно, подала мне знак. Просто будь там. Будь там.

Небо стало чуть светлее, но по-прежнему оставалось пасмурным. Дождь превратился в навязчивую морось. Дорога стала темным зеркалом, черным льдом, в котором Гэррети почти что мог разглядеть искаженное отражение собственного лица. Он провел рукой по лбу. Лоб горел, как во время простуды. Джен, ох Джен. Если бы ты только знала, я…

— Надеюсь, будет еще светло, — сказал Бейкер. — Это все, на что я надеюсь. Если будет что-то… что-то после, надеюсь там не будет темно. И надеюсь, я смогу помнить. Это было бы ужасно — вечно бродить в темноте, не зная кем я был или чем занимался, или даже не зная, что раньше было по-другому.