Авиатор

... нет событий основных и неосновных, и всё важно, и всё в дело идет – будь оно хорошим или плохим.

Весь день пытался печатать на компьютере. Чувствовал себя первопечатником.

Сознанию свойственно отодвигать самое плохое в дальние углы памяти, и, когда память обрушивается, плохое, наверное, гибнет первым. А радостное остается.

– А какие сейчас лица? – спрашиваю.
– Разве ты не видишь? Нервные какие-то, злые, выражение “не тронь меня!”. Не у всех, конечно, но у многих.

- Ты веришь в Бога?

• Да.
• В эпоху аэропланов стыдно быть верующим. Вот я - дочь священника, а не верю. - Она затянулась дымом. - Чего молчишь?
• Разве аэропланы отменили смерть?

• Конечно!

— Доктор, я родился в 1900 году? – спрашиваю у Гейгера.
— Да, – отвечает. – Вы – ровесник века.

Была такая пытка: сажали человека на жердь или на узкую скамейку так, чтобы его ноги до полу не доставали. И нельзя спать, сутулиться даже нельзя. Руки на коленях. Заставляли сидеть день и ночь – пока ноги не опухали. Так это и называлось – отправить на жердочку.

Вот потому, должно быть, Робинзону днем было еще куда ни шло, а на закате – по-настоящему страшно. Страшна сама мысль о погружении во мрак, она сжимает сердце, как тиски, и ты изо всех сил сдерживаешься, чтобы не закричать.

– Ты веришь в Бога?
– Да.
– В эпоху аэропланов стыдно быть верующим. Вот я – дочь священника, а не верю. – Она затянулась дымом. – Чего молчишь?
– Разве аэропланы отменили смерть?
Лера засмеялась:
– Конечно!

Или совсем уж фантасмагория: кому-то дают по голове куском колбасы, и вот этот человек катится по наклонной плоскости, катится и не может остановиться, и от этого качения кружится голова…

Разве фразы не бывают истинными – особенно если они результат жизненного опыта?

потеря всякого человека и всякой вещи является частью смерти. Которая есть потеря всего.

Я позже в жизни наблюдал, что одинокие люди чувствуют тоньше и приближение перемен замечают раньше других.

Удельный уровень зла примерно одинаков во все эпохи. Просто зло принимает разные формы. Иногда оно представлено анархией и преступностью, а иногда властью.

А днем Платоша смотрел телевизор и вдруг говорит:
– Как можно тратить бесценные слова на телесериалы, на эти убогие шоу, на рекламу?
Слова должны идти на описание жизни. На выражение того, что еще не выражено, понимаешь?
– Понимаю, – ответила я.
Я действительно понимаю.

— Почему счастье жизни моей вспоминается мне не полностью?
— Может, тогда оно перестало бы быть счастьем.

Телевидение жестоко. Бесстрастно вроде бы фиксирует происходящее, но в этом бесстрастии и состоит жестокость.