Самая страшная книга 2024

И голод снова омыл меня - но теперь это был очищающий голод, смывающий все наслоения, освобождающий мои разум и память. Или дарующий мне память новую?

Перед моими глазами встали леса далекого континента: скованные жестокой зимой, они застыли в смертоносном сне. Я шел по снежному насту, разводя руками хрупкие кроны, и мои рога переплетались с ветками.

И люди, завидев меня, разбегались, и вожди потрясали оружием, и падали на колени шаманы в попытках остановить меня.

Но не было им пощады и спасения - ибо то шел Я.

Великий, беспощадный, вечный, как сама зима, - и всеобъемлющий, как человеческое отчаяние.

И сквозь шум метели и скрип снега до меня донеслись их крики:

- Вендиго! Вендиго!

- Что вы сделали со мной? - булькал я, захлебываясь не слезами, а слюной: везде, абсолютно везде была еда. В деревянных перекрытиях копошились хрустливые жучки-древоточцы, под полом шмыгали теплые мягкие мышцы, в вентиляции утробно курлыками нежные сочные голуби. По столу пробежал муравей - и я ощутил во рту кисловатый вкус его тельца. Да и само дерево стола, если его размочить и должным образом промариновать, тоже годилось в еду, годилось в голодный год - то есть в год, в который превратилась моя жизнь. И скатерть, ломая, накрахмаленная, из чистого льна - она тоже могла быть сервирована, полита соусом и съедена. И камни стен, и штукатурка на них - все было потребно моему ныне луженому желудку. Весь мир превратился в огромный пряничный домик, в котором было съедобно все до малейшей крошки, съедобно без остатка. И даже я.

Этот пес стал точкой невозврата. С той минуты я уже не мог ничего рассказать психологу - даже если бы и заставил себя пойти на этот прием. Голуби, вороны и даже шустрые воробьи - знаете, они хорошо ловятся гуртом, в фальшивую кормушку из пятилитровой бутылки - это все мелочи. Они всегда были человеческой кормовой базой, ею и остались. Скажи кому, что ты съел голубя, - человек скорее поморщится от того, что это негигиенично, странно и глупо, но не будет шокирован до глубины души жестокостью произошедшего Собака же - животное-компаньон, и то, что ее едят в Корее, никак не оправдывает ее пожирание в нашей культуре.

Это было что-то психологическое, и никак иначе - но я не мог заставить себя пойти к психологу. В этом было что-то куда более извращенное и неправильное: слишком часто в детстве и юности в меня и моих сверстников вбивали, что быть "сумасшедшим" - плохо, омерзительно, позор, слабость, мозгоправы выпишут справку, и это крест на всей жизни, а еще тебя привяжут веревками и кровати и заколют успокоительными, да-да, и ты будешь овощем. Последнее пришло где-то в университете, с уроками литературы прошлых веков - и осталось на излете. А вот позор и слабость не дали мне набрать номер психолога. Я начал было писать запрос на анонимную демоконсультацию на профессиональном сайте - да так и не закончил его: меня скрутило голодом, я впился зубами в сырой кабачок и очнулся только час спустя, глодая замороженную курицу. Запрос так и остался висеть в черновиках.

Они стояли на опушке леса. Хотя лесом его можно было назвать лишь условно: перед ними возвышалось месиво искореженных голых стволов, переплетенных друг с другом под немыслимыми углами. Казалось, что когда-то здесь извивался гигантский клубок узловатых червей, которые засохли и одеревенели. Сухие острые ветки, растопыренные во все стороны, делали чащобу непроходимой.

Но это еще не все. И в самом лесу, и перед ним земля оказалась усеянной костями. Здесь были и мелкие косточки, видимо, каких-то мышей или зайцев; много костей средних форм и размеров, в которых совсем не хотелось узнавать человеческие; были огромные звериные черепа с зубами или рогами; и даже целые скелеты с проломленными хребтами или перебитыми шеями.

И тишина. Мертвая тишина. Ни шелеста ветерка, ни крика птицы, ни хруста ветки. Все замерло в каком-то болезненном, неестественном оцепенении.