Заступа

– Сука ты, Заступа. Ведь знаешь – мои того сотворить не могли. Убить, обмануть, ограбить – то запросто. Но дите похитить – ни-ни.

— Живой, Заступа? – чертом подскочил Фрол.
— Шутить изволите, ваше приставчество? – хохотнул Бучила. – Ты где живого вурдалака видал?

— Странностей не замечаешь, Заступа-батюшка? – Федор поводил острым носом, словно принюхиваясь.
— Вроде нет, – признался Рух. – Люди пропали, кругом шастают ожившие мертвяки, кто-то раскапывает могилы. А так нет, никаких странностей, расстройство одно.

Какой идиот выдумал бороться с вурдалаками чесноком? Сами упыри эту байку и распустили. Приятно, когда не знают твоих слабых сторон.

Крайне неприятно думать, что есть кто-то на свете не глупее тебя.

Пламя свечей отражалось на лоснящейся шкуре, с легким хлопком раскрылись и медленно сложились за горбатой спиной два кожистых полупрозрачных крыла, испещренных сеточкой вен. С узкой, как лезвие топора, башки злобно уставились крохотные черные лупала, две дырки вместо носа с шумом тянули застоявшийся воздух, в безгубой пасти, полной острых клыков, ворочался длинный, сочащийся вонючей жижей язык. Тварь потянулась, пощелкивая костями, перебрала загнутыми когтями и довольно выдохнула:
– Ух, хорошо.

Вот она, жизнь во всей красоте – один добыча, другой охотник. Один рожден убивать, другой – прятаться и умирать.

Сплю. Снов не вижу, наяву грежу.

Проклятый Богом и людьми, себе ненавистный.

Могилой мне - камень, внутри - сухие кости и мертвая плоть. Ища спасения, обретаю тому без теней и черную бездну.

Кричу во все горло, но крих мой нем.

— Нет ничего опасней красивой бабы, – поделился житейской мудростью Рух. – Ну, кроме красивой бабы, встреченной ночью на проклятом болоте.

— А я из тех дураков, твердо уверенных, что хорошесть и нехорошесть не определяется хвостом, цветом шкуры или количеством глаз. Я даже знавал парочку приятных в общении оборотней, культурных, милых и обходительных. Ни ты, ни твоя мертвая бешеная сука к ним не относитесь.