Поразительно, как часто люди платят за иллюзии — зачастую гораздо менее реальные, чем срежиссированные сны...

Мир яви и мир снов были так же близки и одновременно далеки, как человек и его отражение в зеркале. Можно протянуть руку, коснуться — но пальцы почувствуют лишь твёрдую преграду. Однако иногда сонное зазеркалье вырывалось наружу. Или засасывало внутрь протянутую к нему руку.

Его любимый метод: бросить человека в воду и смотреть, выплывет или нет.

Всё-таки мир очень тесен. Кажется, убеги на край света, залезь в непроходимые джунгли и прошепчи себе под нос: «Есть тут кто-нибудь работавший в фирме N?», как тут же с ближайшей лианы помашут рукой и скажут: «Ну, я есть. А что?»

Иногда достаточно одной капли. Только кто-то собирает капли в чашу терпения, а кто-то — в омут отчаяния. Переполнившаяся чаша может облить кипятком. Наполнившийся омут может затянуть и утопить.
Но эта капля была не той самой. Не последней. Нахлынувшее нечто отползло назад, отпустило.

Если не веришь в возможность — её всё равно что нет.

Людские страхи порождают чудовищ, людские надежды побеждают чудовищ.

Не быть кошмаром сложнее, чем быть.

Лучший подарок себе ко Дню рождения — дожить до него.

Сомнения — невидимые кандалы, от которых опускаются руки.

Желания могут не сбываться вообще, а могут сбываться наполовину. В теории половина — лучше, чем ничего. На практике половина бывает обиднее, чем ничего.

Вежливость может давить сильнее, чем грубость. Наверное, потому что ей сложнее сопротивляться: странно воевать с тем, кто не воюет с тобой.

Заодно Яна доказала, что угадывальщик из Марины так себе: то ли внутреннее око страдает конъюнктивитом, то ли чакрам не помешает вантуз.

Беззвучный зов сноходцев громче любого крика.

Легко подарить подарок, который будет дорого стоить; трудно подарить подарок, который будет дорогого стоить.

Возвращаться к заброшенному хобби трудно, даже если оно любимое. Особенно если оно любимое.

Всё пропахло кофе. У всего был привкус кофе. Марина пила кофейный сок, ела кофейные котлеты, одевалась в кофейную одежду и любовалась кофейными закатами. Рассветы тоже были кофейными — даже более концентрированными. Марина больше не спала.

Во сне Марины было солнечное утро. Но там, где ступала тварь, расползались тьма и холод. Тропа превращалась в топь, цветы — в шипы. Ноги увязали, лёгкие болели — каждый вдох будто наполнял их липким киселём.

Чем дольше Марина смотрела не неё, тем сильнее становилось ощущение, что женщина не отключилась от реальности, а была отключена. Что она не отдыхающий капитан собственного тела, а кукла, которой управляет кто-то другой. И было до тошноты очевидно, кто.

Смотреть на женщину было невыносимо. Не смотреть было невозможно. И дело было не только в приказе Анастасии: чудовищное притягивает взгляд почти так же, как прекрасное. Отвращает, отравляет — и не даёт оторваться.