Хастингс, кстати, как будто бы понимал в происходящем и вообще выглядел так, словно его минимум раз в неделю пытаются заклевать насмерть взбесившиеся вороны.

Затянутое тучами небо постепенно налилось бледным серебристым свечением. Словно вторя ему, начали светиться лишайники на камнях и древесных стволах, синевато и мертвенно. Где-то под хвоей тускло мерцали гнилушки.

Обитатели Другой стороны часто похищали человеческих детей. Хастингсу не раз и не два случалось возвращать их обратно, иногда действуя уговорами, иногда — угрозами, торгуясь, как рыночная торговка, пугая, обманывая, обещая, исполняя обещания.

Такие, как Манн, не звонят партнерам любой степени солидности до девяти утра без веской причины.

- Я слышала про них, будто прежде они слишком часто смотрели в Бездну. Потому брат и не зовет к себе своих сестер ни на пир, ни для разговора.

Скачущая-в-Охоте молчала. Когда она наконец заговорила, Джил снова удивилась тому, как причудливо мешаются в ней человеческое и нелюдское. Волосы, русые, слишком короткие для сиды — всего-то чуть ниже плеч, и в них седина, точно как у Бена Хастингса, на висках. Голос человеческий, напрочь лишенный смутного эха серебряных колокольчиков или каких-то других волшебных спецэффектов. Лицо женщины под тридцать. И тень чего-то далекого и грозного на этом лице.

Она плеснула кровью прямо в лицо вороньей ведьме. Сверкнули в свете факелов широкие чеканные браслеты на запястьях. Джил с какой-то удивительной отстраненностью подумала, что нужно когда-нибудь нарисовать это лицо, красивое, яростное и совершенно лишенное неуловимой сидской чуждости.

- Раз уж я стала старой, мне нужно быть мудрой.

- Какова мудрость в том, чтобы смириться? — ведьма по-птичьи склонила голову набок.

- А какая радость в том, чтобы гоняться за миражем? Когда я постарела, я так боялась возвращаться через Границу сюда, в край юных. Я так боялась, что они поглядят на то, какой я стала, и отвернуться от меня. Что посмеются надо мной. А вышло иначе. Мне пришлось стать мудрой, чтобы понять, почему.

Со стороны могло показаться, что две пожилые леди просто разговаривают, встретившись в лесу, но Хастингс видел как в кажущемся безветрии дрожит и вибрирует от нешуточной мощи воздух между ними. Он сам не решился бы стрелять сейчас, боясь потревожить эту мощь.

— Холодное железо одинаково холодно, что в Байле, что где.

Через Границу его провел Король-Ворон, в Бенморе только ему хватило бы сил на это. Он запечатал дорогу, он один и может открыть. Это такая ворожба, что выше моего разумения, и в этом нет ничего удивительного. Одним гнать ветер впереди охотничьей своры, понимать его пути и искать в них потаенную мудрость — другим.

— Фиаб, — имя сорвалось с его губ, тяжелое, как капля расплавленного свинца. — Средняя моя сестра. Она отдала собственного нерожденного сына как плату за могущество. Марха, старшая, отдала юность, и радость отдала младшая, Эльнахар. Ничего они не получили за эту жертву. Индомнах, чародей фоморов, обманул моих сестер. Прежде они были велики. Теперь едва ли кто-то назовет вороньих королев такими.

— Не одна гостья была у нас этой ночью, Охотник, — зло сказала Шиповничек. — И если та вторая явится сюда еще раз, я оторву ей голову, а кишки развешу на дубе, прежде чем твоя королева успеет дотянуться до копья, чтобы сделать это самой!

Так у нас заведено — везде должен быль Король и должна быть Королева. Поначалу оно само получилось, что находился мужчина, чтобы стать Королем, и находилась женщина, которая становилась Королевой, но после мы поняли, что именно так и правильно. А что там между ними двумя — уже их дело.

В узкое, наполовину прикрытое деревянной створкой окошко лился серый свет наступающего рассвета. Джил никак не могла понять, откуда окна в залах под холмами, если сверху ровный склон, но оттуда тянуло утренней прохладой и даже доносился едва ощутимый запах мокрой травы. Он спешивался со смолистым запахом от очага и запахом сидра в чаше, и было во всем этом что-то такое настоящее, чего Джил не помнила ни в Терновом холме, ни в руинах Вороньей башни. Разве что в доме волшебницы Гвинет.

— Я схожу за кофе, — со вздохом сказал Тис.
— И забухаешь там с О'Ши на неделю, — она нахмурилась в притворном гневе, потом снова обернулась к Джил. — Ты можешь называть меня Рэй или Рейчел. Лишь бы не мисс Керринжер или миссис кто-то там.

Шиповничек так расхохоталась, что даже уколола палец вышивальной иглой.

Карандаш бежал по бумаге, выхватывая из белой пустоты лица очертания пустого зала и силуэта гвиллионской княжны, почти человеческого в тени и совсем нечеловеческого там, где на гвиллионку падал безжалостный дневной свет.

— Слушай, — неожиданно сказала она. — А как с именами? Им же не хватит не всех названий камней и минералов.

Между деревьев на растянутых веревках колыхалась выстиранная одежда, рубашка Джил мотала рукавами, как возмущенное клетчатое приведение.

Другая сторона была таким местом, где просто нельзя предусмотреть все. Будь у него с собой ружье, потребовался бы пулемет или огнетушитель.

Давно пора было привыкнуть, что на Другой стороне некоторые вещи — совсем не такие, каким кажутся на первый взгляд.