Цитаты из книги Обломов

Но дни шли за днями, годы сменялись годами, пушок обратился в жесткую бороду, лучи глаз сменились двумя тусклыми точками, талия округлилась, волосы стали немилосердно лезть, стукнуло тридцать лет, а он ни на шаг не подвинулся ни на каком поприще и все еще стоял у порога своей арены, там же, где был десять лет назад.

Цвет жизни опал, остались только шипы.

Предки наши были умные, ловкие люди, где нельзя было брать силой и волей, они создали систему, она обратилась в предание — и вы гибнете систематически, по преданию, как индианка, сожигающаяся с трупом мужа

Что же он делал дома? Читал? Писал? Учился? Да: если попадется под руки книга, газета, он ее прочтет. Услышит о каком-нибудь замечательном произведении — у него явится позыв познакомиться с ним; он ищет, просит книги, и если принесут скоро, он примется за нее, у него начнет формироваться идея о предмете; еще шаг — и он овладел бы им, а посмотришь, он уже лежит, глядя апатически в потолок, и книга лежит подле него недочитанная, непонятая.

Да писать-то все, тратить мысль, душу свою на мелочи, менять убеждения, торговать умом и воображением, насиловать свою натуру, волноваться, кипеть, гореть, не знать покоя и все куда-то двигаться… И все писать, все писать, как колесо, как машина: пиши завтра, послезавтра, праздник придет, лето настанет — а он все пиши? Когда же остановиться и отдохнуть? Несчастный!

- Все! я узнаю из твоих слов себя: и мне без тебя нет дня и жизни, ночью снятся все какие-то цветущие долины. Увижу тебя - я добр, деятелен; нет - скучно; лень, хочется лечь и ни о чем не думать... Люби, не стыдись своей любви...

в роман все уходит — это не то, что драма или комедия — это, как океан: берегов нет, или не видать; не тесно, все уместится там.

Глупое слово: весело! Только дети и французы ухитряются веселиться

...дурная черта у мужчин — стыдиться своего сердца. Это тоже самолюбие, только фальшивое.

Такую великую силу- стоять под ударом грома, когда все падает вокруг,- бессознательно, вдруг, как клад найдет, почует в себе русская женщина из народа, когда пламень пожара пожрет ее хижину, добро и детей.

Дети- такие милые, грациозные от природы, смешные, добрые, хорошенькие! - Есть и безобразные,- сказал Райский,- разве ты и их любила бы?.. - Есть больные,- строго заметила Марфинька,- а безобразных нет! Ребенок не может быть безобразен. Он еще не испорчен ничем.

Больше всего он боялся воображения, этого двуличного спутника, с дружеским на одной и вражеским на другой стороне лицом, друга - чем меньше веришь ему, и врага - когда уснешь доверчиво под его сладкий шепот.

Он распускал зонтик, пока шел дождь, то есть страдал, пока длилась скорбь, да и страдал без робкой покорности, а больше с досадой, с гордостью, и переносил терпеливо только потому, что что причину всякого страдания приписывал самому себе, а не вешал, как кафтан, на чужой гвоздь.

Странно, и в горе, и в счастье, в организме один и тот же процесс: тяжело, почти больно дышать, хочется плакать!

Вы думаете, что для мысли не надо сердца? Нет, она оплодотворяется любовью. Протяните руку падшему человеку, чтоб поднять его, или горько плачьте над ним, если он гибнет, а не глумитесь. Любите его, помните в нем самого себя и обращайтесь с ним, как с собой.

Нельзя играть в жизнь, как в куклы! Не шути с ней — расплатишься!

— Кто вы такой? — сказала она строго, — и зачем лазите по чужим заборам? — Кто я такой — до того вам нужды нет. А зачем лазаю по заборам — я уж вам сказал: за яблоками. — И вам не совестно? Вы, кажется, не мальчик. — Чего совеститься? Он усмехнулся. — Брать тихонько чужие яблоки! — упрекнула она. — Они мои, а не чужие: вы воруете их у меня! Она молчала, продолжая смотреть на него с любопытством. — Вы, верно, не читали Прудона, — сказал он и взглянул на нее пристально.

Мысленная работа совершается у него тяжело: когда он старается выговорить свою мысль, то помогает себе бровями, складками на лбу и отчасти указательным пальцем.