ЗВЕРИ. История группы

Так получается, что автобиографию я выпускаю раз в десять лет. Еще через десять лет мне уже будет много… под шестьдесят. Что же я буду делать? Я буду петь песни, обязательно, без этого никуда. Может, буду рисовать. Фотографировать буду, но очень мало, потому что уже я потерял интерес к этому, разочаровался. Рыбачить перестал, но лет через десять, может, снова начну. Всё же волнами приходит и уходит. Музыка мне не наскучила, потому что она незаменимый механизм, на нем все и стоит. «Звери» занимают процентов тридцать от меня, точно не больше половины. Так всегда примерно и было.

Я бы хотел себя представить не пишущим песни, теоретически. В какую сторону меня тогда потянет, интересно? Но так не будет, наверное. Я пока не остановлюсь. Я не мечтаю о том времени, когда смогу сесть в шезлонге и вытянуть ножки на пенсии. Это ж помереть сразу можно! Мне хочется одного, а как случится, угадать нельзя. Но в этом и есть вся прелесть – тебе неизвестно, как оно будет и будет ли вообще. Может быть очень плохо, а ведь может и невероятно хорошо. Оттого, что ты не знаешь, надежда на хорошее тебя радует. Это и есть та самая морковка, с которой надо шагать вперед.

Я часто знакомился с разными людьми. Приходим с одной компанией куда‐то, а потом передвигаемся с одной квартиры в другую, из одного клуба в другой, из одного ресторана в третий. Обычный тусовый процесс, когда ты знакомишься со всеми, в процессе общения находишь с кем‐то что‐то общее, кто‐то от компании отваливается, кто‐то приклеивается. Кто‐то начинает с тобой заигрывать из женского пола, что‐то думать себе. Эта ночь никогда не закончится…

Да и не девушки меня вдохновили, а больше сама ситуация, обстановка. Общаясь с ними, я понимаю, чего они хотят, чего ищут. На что надеются, как живут. Что им важно, что нет. Что для них смешно, а что не очень. Как и кого бы они хотели видеть рядом с собой, а кто есть у них сейчас. Вот эти проблемы отражены в песне. Я не могу сказать имена и фамилии этих девушек. Одну я вообще видел раза два, наверное. Но когда я писал «Говори», она почему‐то в ней отпечаталась, видать, что‐то такое сделала, что меня зацепило. Ты смотрела в окно, а я просто пел. «Говори» – это песня-рассуждение длиною в одну ночь.

Весь рок-н-ролл начался с песен о любви. С того момента, когда слова поэтов слились с нотами, с музыкой. До этого у классической музыки была ограниченная функция – ее заказывали богатые люди, и не было понятия песни, которая объясняла бы чувства. Саша Войтинский вообще говорил, что музыки нет, ее просто не существует. Вот брачная песнь соловья – это музыка, она нужна только для того, чтобы привлекать к себе внимание птичек и размножаться. Музыку нельзя воспринимать отдельно, это только состояние, а вот песня – уже высказывание. Музыка помогает словам донести смысл, вместе с ней они все заполняют звуком. Это, конечно, великое изобретение – положить слова на музыкально-ритмический лад, сделать из стихов песню. Супероткрытие ХХ века – песня, рок-песня. Вот в песне «Дожди-пистолеты» самая главная музыка – это тот самый монолог.

Живи быстро – умри молодым? Я и так быстро живу. Сколько буду жить, я буду жить быстро и хорошо. И красиво. А когда стану стареньким, даже больше себе позволю, может. Будет самое время испытать новые ощущения. Все их испытали в 25 лет, а я – в 65. Ничего себе фантазия, да? Я буду старикашкой, развратным обязательно. Сухим, поджарым, хорошим, молчаливым. И загадочным. От молчания моего энергия так и будет бить во все стороны. Я в старости все смогу делать. Проблема лишь одна – освободить свою голову, себя. Дело не в каком‐то ведь физическом движении, не в кинетике и не в статике.

Буду говорить молодому поколению: «Знаете эту песенку? Я тот самый человек, который ее написал. Именно я. Нет, я не буду ее вам петь, сами где‐нибудь ее послушайте…» Такое детское тщеславие? Только не раньше бы умереть. И все вы тоже будете бабушками и дедушками со своими татуировками и пирсингом, мы всем им еще покажем, этим, неопытным… Только растущие дети дают тебе информацию, что ты не ребенок, а отец. Это моя сегодняшняя роль, которую я прекрасно выполняю.

Глубоко в свой род мне не так уж важно копать. Я знаю родню до дедушки, который папа мамы. И прабабушка Нюся еще, по маминой линии, но я ее плохо помню. Вот когда мне нечем будет заняться, я, может быть, начну изучать. Просто сейчас мой тесть, Олег, начал в этом копаться, и он жуть как замучил уже всю свою семью. Вчера буквально слышу разговор Марины: «Папа, я не пойду в этот архив! Приезжай сам и сходи, отстань от меня, у меня нет времени на это! Я не пойду туда, я никого там не знаю, я боюсь этих людей!» А папа очень хочет, чтобы Марина пошла в архив московский и что‐то там для него узнала. Сам он в Питере живет, узнаёт там про своих предков и всем рассказывает, кого он в очередном походе в архив нашел. Узнал, например, что какой‐то его дед служил в охране Николая II, был казаком с польскими корнями. А я не хочу никого мучить этими расспросами. Какая разница? Что с того, если я узнаю, что у меня прадедушка воевал в Первой мировой? Или прабабушка бежала куда‐то во время революции? Мне от этого ни тепло, ни холодно. А ведь может еще, не дай бог, наткнешься на какого‐нибудь предка совсем нехорошего, и грустно станет тебе: «Фу, блин, я потомок вот этого мудака!» Может, он людей расстреливал – да нафиг мне оно надо? Все же думают, что у них в роду сплошные принцы, графы, дворяне, бароны и князья, а вот нет, мы все из лаптей вышли, пролетарии мы все. Остальных расстреляли, либо сбежали они все. Может, и есть еще где‐то голубые крови, но не думаю, что это мои.

Меня крестили в детстве, бабушка давала имена мне и старшему брату, но я всего этого не помню, конечно. Православная культура мне ближе любой другой. Я себя называю православный итсист. Религия же разная у всех, а вера одна. У каждого свой бог, и у меня он свой. Итсист – от слова it, «это». Это такое направление, когда ты не причисляешь себя к какой‐то известной религии, но при этом не отрицаешь, что есть нечто большее, чем твой разум и понимание происходящего. Что‐то умнее, сильнее. Что‐то высшее – какое‐то «ит». Я это признаю, потому что, глядя на устройство мира, понимаю, что это не может работать само по себе, это в любом случае чудо. Кто‐то называет это чудо Иисусом, кто‐то – Буддой, кто‐то – Мухаммедом. А я не знаю, как назвать его, знаю только, что оно есть. А так как я живу на территории православия и христианства, я ближе к этим ценностям, я так воспитан.