Отзывы о книге Левша

Вот это я понимаю удар - автор с первых же страниц укладывает читателя на лопатки. "Запечатленный ангел" - прекрасная возможность проверить себя как читателя на выдержку. Я грызла книгу, продиралась сквозь текст, словно через колючий терновник, но упорно лезла вперёд, делая частые передышки. Но я выбралась, дочитала до конца и, как ни странно, результат мне понравился. Во первых, чувствуешь себя героем, победившим чудо-юдо, а во-вторых, автор всё-таки награждает читателя интересным финалом.

В чем "фишка" этой повести? Язык, которым она написана. Девяносто пять процентов текста - это рассказ от первого лица, да не простого человека, а старовера второй половины 19 века. Лесков - гениальный стилист, он с щепетильной точностью воссоздал речь староверов. Здесь использованы не только историзмы и архаизмы, но и привычные слова и фразы часто исковерканы до неузнаваемости. Сами предложения построены абсолютно по-другому, непривычно нашему слуху. Иногда приходится перечитывать их не по одному разу, чтобы понять смысл сказанного. Я уж не говорю о том, что весь рассказ сочится "мифологией", если так можно выразиться, староверов - в книге огромное количество отсылок к священным писаниям и житиям святых. Если бы не многочисленные комментарии к тексту, можно просто потонуть под грузом этих деталей. Таким же "старовеским" языком даются описания, например, строительства моста или техники иконописи. Все это читать архисложно. Но, при определенном настрое, даже интересно. "Запечатленный ангел" - это уникальный памятник языку, который утрачен навсегда.

Не буду углубляться в сюжет, скажу только, что это история о том, как староверы, у которых отобрали их самую главную реликвию чудодейственную икону с ликом ангела, решились на авантюру - написать точно такую икону и подменить ею отобранную.

Прочитала повесть неделю назад и до сих пор "отхожу" от чтения. Как только закончила читать, первая мысль была "всё, больше Лескова читать не буду, он мне не по зубам". Сейчас, конечно, я немного передохнула и уже нацеливаюсь на другие повести автора.

Хоть и короткий, но ёмкий рассказ, у которого глубокое дно. Кратко описываются события и сюжет, но даже эту краткость автор обрамил кружевом художественного языка так, что повествование не кажется сухим и черствым пересказом фактов. В нем есть эмоции, чувства. Как приятные, как любовь и надежда, так и плохие, как грусть и отчаяние. В рассказе нет долгого начала, скорее читателя знакомят с определенной ситуацией, как будто сидишь в гостях у друга, который рассказывает тебе что происходило в ближайших селах, пока тебя не было тут. Слушаешь этот его рассказ, поражаешься какие были тут страсти и мелодрамы и даже проникаешься всей этой ситуацией и ее трагизмом. Не сразу становилось понятно точное значение старых слов, но по предложению в целом становилось понятно что, кому, куда и почему. Прослушала в исполнении Натальи Гундаревой. Читка понравилась! Эмоционально, в какие-то моменты читала с надломом и болью в голосе, как будто она сама проживает эту ситуацию, как будто она была свидетельницей этих событий. Чувствуется, что читает именно артист. Голос приятный, дикция и читка хорошие. Даже на скорости 1,7 всё было четко и понятно. Особых ошибок в произношении не отметила, думаю вряд ли они были бы вообще.

Недавно разговорилась с одним знакомым, и он смело и уверенно заявил мне, что Лесков, дескать, писал о птичках и травках. Неизвестно, перепутал ли он его с Пришвиным, или фамилия "Лесков" неумолимо наводит на мысли о лесе, а может быть вся школьная программа осталась в его памяти птичками и травками, которые бесконечной чередой всплывали в упражнениях и изложениях, но факт остаётся фактом: на птичках и травках Лесков внимание не заострял, показывая общественные проблемы, а что более важно — психологические глубины человеческой души.

"Тупейный художник" лично мне в школьной программе не попадался, поэтому я только сейчас обогатила свой словарь словом "тупейный". "Тупей" — это разновидность причёски, а тупейный художник, стало быть, парикмахер. Или стилист, если уж по-модному танцевать. Интересно, как играет в этом рассказе слово "художник" в значении мастер. Ведь художник в переносном значении — это вдохновенный и чувственный ремесленник, который дело, любезное его сердцу, делает произведением искусства. Я убеждена, что можно полы в подъезде помыть, как настоящий художник (правда, ни разу с этим не встречалась), а можно читать, как художник (вот это я видела — одна моя знакомая так сочно и с удовольствием читала, что это самое удовольствие витало вокруг неё почти осязаемой аурой, так что хотелось подойти и оторвать кусочек, а потом немедля засесть за книжку самой).

Впрочем, рассказ не совсем о том, что это парикмахер был мастером своего дела. Точнее, это важно, но это не центр. Центр в том, что крепостное право было совершеннейшим свинством, так что если вы любите книги про борьбу за права чернокожих, то от этого рассказа тоже может полыхнуть. Мне же интересна была не полудокументальная история о самодурстве мелких жирных негодяев, а причина, по которой это произведение может быть включено в школьную программу. Лесков вообще не отличался особенной любовью к хэппи-эндам, так что прикончить главных героев каким-нибудь изощрённым (с психологической точки зрения) приёмом для него — дело плёвое. Но как бы к этому отнеслись школьники? Ведь если они прочтут этот рассказ, то самым простым утверждением, лежащим на поверхности, будет: как ты ни старайся, как ни убегай, всё равно в любой момент даже наивысшего твоего триумфа на тебя может упасть кирпич, дирижабль или искусственный спутник Земли, так что всё тлен и относительность.

Непростой этот дядька Лесков, и рассказы его не школьной программы, вот что я думаю. Слишком много оттенков и полутонов, чтобы загнать их в обучающие схемы.

Для меня произведения Николая Лескова – это если не встреча с Богом, то хотя бы с ангелом или кем-то из святых. Это произведение представляет собой так называемый святочный рассказ (хотя по объему ближе к повести). Во время непогоды на постоялом дворе укрывается много путников. В доме душно, жарко, плохо спится. Один из постояльцев замечает, что человека водит ангел, как и его самого когда-то. Путники просят рассказать эту историю. Имя рассказчика – Марк, он старовер, а по профессии – каменщик. Как-то артель строила мост в районе Днепра под управлением англичанина Якова Яковлевича. У работников много икон, особа почитаема из них та, что изображает ангела. Однако случилось так, что к старообрядцам приходят жандармы и забирают все иконы, а на изображении ангела ставят сургучную печать. Старообрядцы решают выкрасть икону с ангелом и подменить ее. Марк и юноша Левонтий отправляются на поиски художника, способного сделать копию. Долго ли, коротко ли, но они находят изографа Севастьяна и приводят в артель. Икона была написана, и надо бы печать поставить, да рука не поднимается. Словом, церковные власти узнали о попытке обмана, но возвращают в артель подлинную икону. Образ ангельского лика, на который наложена сургучная печать, глубоко символичен. Так все хорошее в человеческой душе «запечатано» суетностью, эгоизмом, пороками. «Распечатать» душу возможно только через любовь к ближнему, о которой говорил Христос. И важно помнить об этом не только по Великим праздникам, но и каждый день.

Еще со школы с Лесковым у меня не очень складывается. Слишком уж все печально, слишком безысходно в его историях, горькое послевкусие практически обеспеченно. Так и здесь, жестокие реалии крепостного права, бесправие и беззащитность простого человека в описываемые времена с первых страниц не оставляют персонажам даже малейшей надежды на благополучный исход. За каждый их словом, каждым поступком без труда угадывается трагический итог. Обреченность в полном смысле этого слова… И вот вроде бы давно это все было, давно быльем поросло, а все равно очень тяжелое впечатление производит, и пронзительно жаль загубленных судеб талантливого художника и молодой актрисы. Конечно же, произведения подобного рода имеют огромное количество достоинств и стоят на много порядков выше обычной беллетристики. Здесь и глубина проблематики, и великолепная прорисовка образов, и профессионально переданная атмосфера настоящей человеческой драмы, да и пишет Николай Семёнович достаточно комфортно для классической литературы, без излишнего занудства и морализаторства. Но так уж велик у этого писателя градус безрадостности (по крайней мере в прочитанных мною произведениях), что в большом количестве это почти невыносимо, необходим глоток хоть какого-то позитива. Так что вот… очень сильно, очень грустно, и хорошо, что рассказ…

Первый раз Левшу я прочитала еще в школе. И с того времени помнила сюжет лишь в общих чертах: тульские мастера подковали блоху и тем самым утерли нос англичанам.

Теперь же я перечитала Левшу в рамках «Читаем Россию». И поняла, какой глубокий смысл вложил в свое произведение Лесков. Естественно, в 6 классе (а именно тогда произведение проходят в школах) еще сложно полностью его понять.

Пересказывать подробно содержание – только портить. Левша – про нашу страну, про русский народ и его менталитет, про крайности. Про то, что мастеров и самородков у нас много, только вот не ценятся они совсем. Отношение автора к этому мы тоже увидим. Начинается сказ весело, только вот от концовки остается тоскливое чувство.

P.s. Время идет, а ничего у нас не меняется.

Кто бы мог подумать, что за тихим, ленивым, по-лесковски вязким течением событий последует такая мощная, будоражащая кульминация! Читатель награждён нешуточным катарсисом. Или это ─ компенсация за фальшь, которая сквозит в развязке?

Да, от неё ─ только раздражение и зудящая досада, от этой фальши в конце: староверы всей дружной общиной неожиданно обращаются в православие. Подспудный конфликт старообрядчества и православия, который не только слышится в повести, но и движет событиями, − этот конфликт решается в пользу официальной религии. А между тем внутренняя правда повести говорит об обратном. Правды искусства не исказишь, а попытаешься ─ так читатель, проницательный и не очень, без того всё поймёт. Лесков пытается. Но мы-то понимаем.

Понимаем и то, как ему не везло ─ если здесь уместно это слово. Первые ─ антинигилистические ─ романы приняли даже не холодно, но ─ враждебно. Дальше его в печать почти не пускали. Особенно в передовые журналы. Всё переменилось, как только он обратился к теме „русских праведников“: так появляются Соборяне , гениальный Очарованный странник и, конечно, „Запечатленный ангел“. Его удалось напечатать. С условием: переписать финал. И Лесков на это пошёл. Оно и ясно.

Не посчастливилось ему, впрочем, и после.

Не посчастливилось ему, впрочем, и после. В советское время имя его затенялось. На романы 60-х наложили сургучную печать: „борьба с общественным прогрессом“. „Реакционное влияние, искажавшее его творчество“ ─ характерная цитата из комментариев в советском ПСС. Что до поздних произведений, так и здесь всё ясно: для горбатого атеизма в Лескове слишком много сквозного религиозного света. Пустить нельзя было. Да и не поняли бы.

Сначала Лесков был не понят-не принят, затем ─ осознанно забыт. Сегодня он забыт неосознанно. Это, конечно, и инерция советского времени с советским же литературоведением (потому как что они могли в нём найти, не затрагивая религии? пресловутый русский характер? бросьте ─ он корнями утоп в христианстве, этот характер; Лескова, как и классическую русскую литературу вообще, в отрыве от религии читать нельзя). А отчасти это и потому, что для сегодняшнего читателя Н.С. слишком тяжеловесен. Симптоматично уже то, что последний гениальный русский стилист (и один из лучших русских стилистов вообще) ─ Соколов ─ современниками, то есть нами, в целом не оценён и не понят, известностью не пользуется, и потому уже три десятилетия пишет в стол. Всё это ─ и лесковская непопулярность, и соколовская, − симптомы одного, и симптомы пугающего упрощения, оглупления литературы из-за оглупления и упрощения читателя. Постмодернизм умирает, господа, что же дальше? Похабный, кичливый неореализм Шаргунова и Ко? Не смешите. А дальше ─ очевидное засилье потребительской литературы. Пресный бубль-гум, а не будущее. Советские писатели строгали прозу в угоду режиму ─ и оттого будут забыты. А те, кто писал, следуя только своей правде, которая часто шла вразрез с общественной, − те вовсе не будут забыты. Сколько уже поколений заворожённо следит за пируэтами, скажем, толстовской мысли? Или за головокружительным, бездонным реализмом Достоевского? Ну и проч., и проч. ─ патетических примеров можно подобрать ─ не счесть.

И Лесков ─ один из них. Галереи небывалых, но таких живых характеров. Гениальность его языка, который объединяет совершенно несхожие, казалось, пласты: от диалектов до библеизмов. Едва ли в русской литературе найдётся равный Лескову стилист (разве только Соколов). Он мелодичен: способствует тому и сказовое повествование, и органичная мешанина диалектов, наречий и танцующие напластования языка. Лесковское слово томительно, сочно и мягко. Поначалу эта волшебная речь непривычна, но только распробуешь ─ потечёт почти физическое наслаждение.

Замечательно и то, что и язык, и события реалистически мотивированы. О чём бы он ни писал ─ о романтическом ли татарском плене, или об исчезновении только-только поставленной на икону печати, − почти всё Н.С. реалистически объясняет. Особенно это заметно в „Ангеле“ ─ если учесть специфику выбранной темы. Но это не значит, что в его произведениях нет места чуду. Напротив. И выходит совсем по-достоевски: чудеса реалиста никогда не смутят.

Мысль Лескова удивительна и глубиной, и проницательностью, и охватом.

Повествование даётся не сразу, в отличие от того же Странника , и если с начала увлекает язык и столь характерная для Лескова экзотичность лиц и места действия, то к середине неудержимо раскручивается маховик сюжета. Запускает его, что характерно, анекдотичный, но тоже реалистически выписанный случай. И кульминация. Зрима, бурна, будоражит.

P.S. Безнадёжно верю, что придёт время ─ и Лескова оценят. Откроют заново. А пока мы, очевидно, не готовы и не способны. Кроме того, глаза слепят Достоевский в компании с Толстым и Чеховым, и мы по инерции, по устоявшемуся заблуждению сводим последнюю треть девятнадцатого ─ к ним одним. А это не так. В их ряду недостаёт Лескова (и, пожалуй, Гаршина, но этой другой разговор).

P.P.S. О, оказывается, по пилотному проекту нового школьного стандарта по русской литературе, Лесков исключён из числа обязательных авторов. Кто бы сомневался.

Радиоспектакль по рассказу Н. Лескова. В котором задействованы могучие актёры своего времени, в том числе Алексей Петренко и Ия Саввина, Юрий Яковлев и Владимир Сошальский, ну и несколько других менее известных и популярных имён.

А под пристальным вниманием Лескова судьба художника из крепостных. Вернее так — судьбы нескольких человек, находящихся в неволе у одного из многочисленных русских крепостников. Домашний театр, в котором играли молодые девушки, и не только играли роли, но и выполняли другие прихоти барина. И талантливый молодой парень, имевший куаферский дар и потому занимавшийся театральным гримом и причёсками актрис в этом домашнем театре. И конечно же несчастная любовь и попытка вырваться на свободу, ну и то, что из этого получилось. Хотя скорее — не получилось…

Отличный рассказ. И не менее отличная радиопостановка.

Левша — это не патриотическая сказка. Это чёрная комедия о том, как Россия убивает своих гениев, даже не снимая лаптей.

От книги несёт металлической стружкой, тульским кузнечным цехом, дешёвым табаком и казёнными чернилами. Ты не читаешь — ты сидишь в прокуренной каморке, где мужики в засаленных рубахах куют блоху под монотонный перестук молотков, а потом вместе с Левшой трясёшься в телеге до Петербурга и мёрзнешь под забором, потому что никому нет дела до человека, умеющего невозможное. Атмосфера густая, как остывшая каша: в ней вязнет каждое слово. Лесков заворачивает текст в уродливые, корявые, но до жути живые обороты, и ты то смеёшься, то сплёвываешь с досады.

Скандал в том, что эту повесть полтора века впихивают в школьную программу как гимн народным умельцам, а она — антиимперский памфлет с зубодробительным чёрным юмором. Лесков не воспевает Левшу. Он отпевает его. И всю эту идею, что «русский мужик и блоху подкуёт». Подковал. А что дальше? Умер, спившись, на холодном полу, потому что его талант никому не сдался — ни английским инженерам, ни собственным генералам. Трагедия здесь притворяется анекдотом. Язык Лескова — это словесный TikTok XIX века: он выдумывает «мелкоскоп», «буреметр», «пубель», и ты сидишь и ржёшь, а потом до тебя доходит, что за этим балаганом — выстрел в затылок всякой гордости за «особый русский путь». Это «романтичное насилие» над ура-патриотизмом, и оно работает безотказно. Смеёшься над «досадной укушеткой», а внутри уже засела заноза: государство, которое гордится своими умельцами, первым же делом бросает их подыхать.

Левша — не герой. Он расходный материал. И от осознания этого факта повесть не стареет, а напротив — скребёт по сердцу ржавым гвоздём. Лесков пишет коряво и гениально (прости, вырывается), он лепит слова как глину, и от этого чтение превращается в аттракцион: угадай, что значит «аболон полведерский», и получи приз — горькое послевкусие.

«Левша» — это анекдот, который рассказывают на поминках. Смешно, пока не поймёшь, кого хоронят. Закрываешь книгу, и в горле стоит ком из металлической пыли и лесковских неологизмов. Никаких десяти баллов. Эта история — честный, кривой, косой, но острейший гвоздь в крышку мифа о народной исключительности.

Не оскудеет земля русская на мастеров! Истина проверенная веками. Конечно, я склонен думать, что произведение сие носит сатирический характер. Чего стоит только одна знаменитая песня Левши («Ай-люли, сетрежюли»)! Но гораздо больше сатирических стрел летит здесь не в сторону простого безманерного мастерового Левши, и даже не в сторону каких-то там чужих нам англичан, и уж точно не в сторону императоров Александра I и Николая I. А летят они в сторону чиновничьего аппарата. Как это актуально и, к сожалению, наверное, вечно. Хоть казни их, как в Китае, а местечковые начальники, казнокрады с комплексом власти, почему-то не переводятся. Прошлись в произведении и по доблестным медикам, кои в значительной своей части, включая практически всех медицинских командиров, сегодня, под марку коронавируса еще и наград и премий себе отхватывают. Попадись один честный медик, желающий лечить, и ему по носу дадут, прямо как в «Левше». Ничего не меняется, товарищи, ничего. Только разве хари казнокрадов шире становятся. Левша, сумевший подковать англицкую механическую блоху, запросто был сгноен в больничке, в которую отправляют умирать бедняков. А сколько людей погубили, списав на ковид сегодня, точно также забивши, может даже на не одного такого Левшу... Честно говоря, я понимаю что это классическое произведение в школьную программу входит давно. Но уж больно оно актуально именно своей печальной частью. Дети живут в сегодняшнем мире и им сразу открывается правда о том, что чиновничий и медицинский беспредел был у нас всегда. Сегодня реакции типа «ой, загнулся Левша, бедолага, вот умора» не будет.