Нечистые трагики и прокаженные драматурги

В который уже раз Чехов пишет рассказ, посвящённый проблемам театрального репертуара своего времени. Судя по этим рассказам, проблемы были серьёзные. Зрителя можно было заманить в театр чем-нибудь феерическим - «на его плечах вместо головы череп; во рту горит сера; из ноздрей выскакивают презрительно улыбающиеся зеленые чёртики. Перо макает он не в чернильницу, а в лаву, которую мешают ведьмы. Страшно. В воздухе летают бегающие по спине мурашки. В глубине сцены висят на раскаленных крючьях трясущиеся поджилки. Гром и молния». Представляете, чем хотели удивить зрителей театральные деятели – «Надо придумать еще что-нибудь... этакое, чтоб замоскворецким купчихам три дня подряд черти снились...» В принципе уже тогда были готовые рецепты, по которым стряпались пьески – «Побольше пороху, бенгальского огня, трескучих монологов - вот и всё! В интересах костюмировки возьмите, чёрррт возьми, высший круг... Измена... Тюрьма... Возлюбленная заключенного насилием выдается замуж за злодея... Роль злодея дадим Писареву... Далее - бегство из тюрьмы... выстрелы... Я не пожалею пороху... Далее - ребенок, знатное происхождение которого открывается только впоследствии... В конце концов опять выстрелы, опять пожар и торжество добродетели... Одним словом, стряпайте по шаблону, как стряпаются Рокамболи и графы Монте-Кристо...» Очень похоже на современные мелодрамы… Сколько времени прошло, но до сих пор массовый зритель падок на те же зубодробительные и слёзовыжимательные сюжеты. Чтобы первое действие пролетало стремительно, а читатель жаждал уже второго, в котором король «шагает по сцене и вращает белками,… говорит несколько прочувственных слов и уходит», кого-то отправляет в тюрьмы, баронессу за измену выдаёт за нелюбимого и с чувством выполненного долга отправляется в уборную, так как до пятого действия он свободен. В третьем-четвёртом действиях обязательна любовная сцена, кого-то стремятся освободить из тюрьмы, обязательна сцена драки, ещё одной измены, головокружительные прыжки, чтобы стало дурно всем присутствующим старым девам. В пятом-шестом действиях сын спасает отца, теряет человеческий облик, для чего ест сырое мясо, побег из тюрьмы, обязателен выстрел, появившийся король повелевает добродетели торжествовать над пороком, всеобщее ликование. В финале – кто-то «падает мертвый, но тотчас же вскакивает. Гром, молния, иней, убийство Коверлей, великое переселение народов, кораблекрушение и сбор всех частей». Удивительно, как достала Чехова театральная действительность! Слепленная по шаблонам, утвердившимся в угоду невзыскательным вкусам, она поражала Антона Павловича своей пошлостью, предсказуемостью и полным отсутствием вкуса. Фраза – «Вы хотите, чтобы от моей пьесы стыла у публики кровь, чтобы в сердцах замоскворецких купчих произошло землетрясение, чтобы лампы тухли от моих монологов... Но, согласитесь, это выше сил даже такого великого драматурга, как Тарновский! (Похвалив себя, конфузится.)» Прочитано в рамках марафона «Все рассказы Чехова» # 326

Эта пародия Чехова написана в связи с премьерой в Театре М. и А. Л. *Лентовских, о которой заранее извещали рекламы: «В непродолжительном времени представлена будет новая пьеса К. А. Тарновского: „Чистые и прокаженные“, драма в 5-ти действиях, с прологом; новые декорации» В газетных рецензиях отмечалась посредственность содержания и языка пьесы, но в то же время говорилось о роскоши оформления спектакля (в частности, о декорации второго действия: «Снеговой обвал, пожар и разрушение») и о мастерстве отдельных актеров, в особенности А. В. Лентовской (роль Стеллы). Театральный рецензент «Русских ведомостей» назвал эту мелодраму «томительною и мало естественною». Передав запутанное содержание пьесы, он замечал: «К концу <…> дело разъясняется, и хотя добродетель вполне торжествует, а порок наказывается, пьеса не особенно нравится публике» Антон Павлович не мог пройти мимо всего этого, что и нашло отражение в такой пародийной форме.,переходящей порой в гротеск. Сейчас это уже не воспринимается так остро, но в то время пародия оказалась к месту, на злобу дня.