Сто лет одиночества

В мире творятся невероятные вещи, - говорил он Урсуле. - Даже рядом, на другом конце низины, каких только нет чудесных придумок, а мы тут живём, как стадо ослов.

Та другая, кровавая, длившаяся двадцать лет война не причинила ветеранам столько ущерба, сколько эта разрушительная война вечных отсрочек.

А ведь для того, чтобы покорить Ремедиос Прекрасную ..., было бы достаточно столь первобытного чувства, как любовь, но именно это никому и не приходило в голову.

Он чувствовал себя измельченным, повторенным во множестве лиц и таким одиноким, как никогда.

завоевать поражение - это оказалось значительно труднее, чем одержать победу, и потребовало гораздо больше крови и жертв.

То, что делало ее счастливой, не имело ни малейшего отношения к порядку и дисциплине: ей нравились шумные праздники, она любила целыми часами сидеть с подружками в каком нибудь укромном уголке, где они сплетничали, кто в кого влюблен, учились курить, говорили о мужчинах, а однажды распили три бутылки тростникового рома, после чего разделись и стали сравнивать и измерять различные части своего тела

– У тебя сердце из камня, – сказала она.
– При чем тут сердце, – ответил он, – в комнате полно моли

Она догадалась, что он проделал столько войн не из за идеализма, как все считали, отказался от верной победы не из за усталости, как все думали, а и победы одерживал, и поражения терпел по одной и той же причине – из за самого доподлинного греховного тщеславия. Она сделала заключение, что этот ее сын, за которого она пошла бы на смерть, от природы лишен способности любить.

До самого последнего мгновения своего пребывания на земле девушка так и не поняла, что судьба определила ей быть возмутительницей мужского спокойствия, чем то вроде повседневного стихийного бедствия.

Самым удивительным в ее инстинктивной тяге к упрощению было то, что чем больше Ремедиос Прекрасная освобождалась от моды, ища удобства, чем решительнее преодолевала условности, повинуясь свободному влечению, тем более волнующей становилась ее невероятная красота и более непринужденным ее обращение с мужчинами.

Казалось, что Господь Бог решил проверить, до каких пределов способно дойти удивление жителей Макондо, и держал их в постоянном колебании между восторгом и разочарованием, сомнением и признанием, пока наконец не осталось никого, кто бы мог с уверенностью сказать, где же проходят границы реальности.

«Ну и дурак, – сказала она Амаранте. – Говорит, что умирает из за меня, что я – заворот кишок, что ли?» Когда же офицера действительно нашли мертвым под ее окном, Ремедиос Прекрасная подтвердила свое первое впечатление.
– Вот видите, – заметила она, – круглый дурак.

Сначала у него ничего не получалось в этих комнатушках, куда хозяйка входила каждый раз тогда, когда подкатывал самый сладкий момент, и начинала отпускать всякого рода похвалы интимным способностям обоих действующих лиц. Но потом Аурелиано так свыкся с мелкими жизненными неурядицами, что одной далеко не самой удачной ночью он, бросив одежду в гостиной, стал бегать по дому, жоглируя бутылкой пива на своей капризной мужской принадлежности.

Кроме того, обучила ее, как с помощью горчичных припарок предохранить себя от нежелательных последствий, и снабдила рецептом питья, которое в крайнем случае поможет избавиться "даже от угрызений совести".

— Плодитесь, коровы! Жизнь коротка!
(Аурелиано Второй Буэндиа)

В общем-то Ремедиос Прекрасная была странным созданием, не от мира сего.[...] Когда молодой начальник стражи объяснился ей в любви, она отвергла его просто потому, что ее удивила его наглость.

• Бессовестный, - сказала она Амаранте. - Говорит, из-за меня умирает, будто по моей вине у него понос.

• Вот видите, - сказала она.- Совсем совесть потерял. Нашел место.