Холодная гора

Бессмысленно думать, как можно было бы провести эти годы, так как он провёл их хуже некуда. Теперь их уже не воротишь. Можно бесконечно горевать о потерянном времени и о том, чего не успел сделать. Об умерших, о том, что потерял сам себя. Но как говорит мудрость всех эпох, мы совершаем поступки не для того, чтобы горевать и горевать о них. Древние мудрецы знали, что говорили, — можно убиваться до разрыва сердца и в конце концов всё равно останешься таким, какой есть. И как бы сильно ни горевал, ничего не изменится. И то, что потерял, не возвратится. Останутся только шрамы, отмечающие пустоту. Можно выбрать — продолжать жить или нет. Но если продолжать, то всё равно придётся нести свои шрамы на себе.

Затем, убедившись, что Эско все же не уловил сути того, что он рассказывал, Монро поведал историю Христа с божественного рождения до кровавого распятия на кресте. Он включил в свой рассказ все известные детали и, стараясь излагать просто, призвал все красноречие, на которое был способен. Закончив, он откинулся на спинку стула в ожидании, что тот скажет.
Эско спросил:
— Вы говорите, это было давным-давно?
Монро сказал:
— Две тысячи лет, если считать, что это «давным-давно».
— Да уж, я бы сказал, давненько это было, — пробормотал Эско. Он взглянул на свои руки, на то место, где кисть соединялась с запястьем. Затем согнул пальцы и посмотрел на них критически, словно изучая новый инструмент. Он обдумывал рассказ некоторое время, потом спросил:
— И что, этот парень погиб, чтобы спасти нас?
— Да, — подтвердил Монро.
— Из-за того, что мы такие скверные, и всего прочего?
— Да.
— И они спокойно сделали с ним то, что сделали? Прибили ему руки к перекладине и все остальное?
— Да, именно так, — подтвердил Монро.
— Но вы говорите, что эта история произошла много сотен лет назад? — спросил Эско.
— Примерно.
— Так сказать, много воды с тех пор утекло.
— Очень много.
Эско усмехнулся, как будто разгадал загадку, встал, хлопнул Монро по плечу и сказал:
— Ну, нам остается только надеяться, что все это было не так.

Когда три вороны в небе прогнали ястреба, Руби выразила огромное уважение к воронам, которых обычно ругают; она находила в их отношении к жизни много достойного подражанию. Руби с неодобрением заметила, что многие птицы скорее умрут, чем съедят то, что им не нравится. Вороны же довольствуются тем, что им попадется. Она восхищалась их живым умом, отсутствием гордости, любовью к розыгрышам, хитростью в бою. Все это она расценивала как показатель одаренности, которая была своего рода способностью переломить, как Руби считала, естественную склонность этой птицы к раздражительности и меланхолии; на эти качества указывало ее мрачное оперение.