Постижение военного искусства: Идейное наследие А. Свечина

Чтобы научиться тактике, прежде всего надо заниматься тактикой, а не дилетантством в посторонних тактике областях. С легким сердцем наш тактик включает в свой цикл такие чуждые ему вопросы, как, например, устройство крепостей или тактику политработы. В последнем случае родство с тактикой имеет, очевидно, чисто филологический характер. Политическая работа в войсках, очевидно, по своему размаху ни в коем случае на войне не может идти в такт с разрешением на войне отдельных тактических задач; нет никакого сомнения, что политработа — моральное снабжение войск, как и материальное снабжение, как вопросы комплектования, — должна изучаться не в пределах чрезвычайно ограниченного во времени тактического эпизода, а в пределах операции и должна относиться целиком к оперативному искусству.

За 5 лет перед мировой войной возникло предложение пригласить в Россию для обмена мнений по вопросам крепостного строительства известного французского специалиста, полковника Мондезира, читавшего лекции по долговременной фортификации во французской академии и охотно соглашавшегося поделиться с нами своими знаниями и опытом строительства крепостей во Франции. Это предположение возникло в среде генерального штаба и все же не могло быть осуществлено, так как наши инженерные авторитеты восприняли этот проект как тягчайшее оскорбление по своему адресу. “У нас самих европейские имена, а вы нам наставников будете выписывать, — на такую оплеуху мы пойти не можем”. При известных дипломах, опыте и заслугах, наращение теоретического и опытного багажа, имевшее самое отдаленное сходство с ученической скамьей, рисовалось как отвратительное унижение. Это — одна из дорог, по которым старая Россия скользила в пропасть поражений мировой войны.

Военная игра — прежде всего проповедь какой-то определенной идеи, агитация в ее пользу. Руководитель военной игры — не бесстрастный наблюдатель, а горячий проповедник, он должен так подтасовать задание, так подтасовать получаемые сторонами данные разведки, так подтасовать результат отдельных боев, чтобы дать всем участникам игры возможность, с тех отдельных точек зрения, которые они представляют, оценить это оперативное положение в возможно широком его развитии. Разумеется, эта подтасовка должна быть возможно жизненнее, чтобы конкретный случай бумажного сражения сохранил бы известную убедительность. ...
На разборе военной игры на скамье подсудимых должны находиться не участники игры, а определенные тактические и оперативные идеи. Военная игра должна быть не единоборством двух сторон, а единоборством двух организационных, тактических или стратегических идей. Не руководитель должен играть пассивную роль на игре, а непосредственные участники игры; они подают только свою коллективную реплику на вопрос, заключающийся в той новой обстановке, которую дает каждый новый ход руководителя. На военной игре должны играть не игроки, а надо играть игроками; и только на разборе игры каждый участник получает полную свободу для того, чтобы критиковать те выводы, которые напрашиваются из игры, чтобы критиковать самую игру, заложенную в ней на этот раз тенденцию, ее внутренний смысл.
Такой разбор будет гораздо поучительнее наших обычных разборов, где каждый участник прежде всего стремится оправдать свои действия. ...
Какие широкие возможности открываются для военной игры с отказом от равенства сил и положения! Развитие прорыва, окружение и выход из окружения, преследование и выход из боя, атака неприятеля на фланговом марше, нападение на противника, находящегося еще только в периоде сосредоточения, изучение действий на важных рубежах в пограничной полосе и т.д. Мы вообще изучаем слишком ограниченное число типичных форм тактических действий, и введение большого разнообразия в сферу тактического исследования, практику в творческой работе в обостренной до крайности обстановке, в принятии решения в момент, когда у малодушных уже опускаются руки, надо добиться всеми доступными способами.

Горе той армии, в которой начальники и сотрудники генерального штаба ценятся по искусству отписываться, по тонкости оправдания ими любого действия. Такие “правозаступники” на командных постах представляют фигуры, обращенные лицом не к неприятелю и не стремящиеся прозреть будущее; их усилия всегда направлены не на достижение максимального полезного усилия, а на то, чтобы выгородить себя, чтобы свалить ответственность на соседа, чтобы обелить свое прошлое. Их приемы грозны только для своих, а бессильны против врага.

Такой сборник мне рисуется в следующем виде: описание социальной революции в Египте, Месопотамии более чем за две тысячи лет до нашей эры. Папирус описывает разорение богатых в Египте как гибель культуры и цивилизации; кирпичики с клинообразными письменами повествуют о ней, как о начале райской жизни: нет больше взяточников, нет угнетенных. Слушатель должен придти к убеждению, что эти социальные революции, описываемые столь противоположно, по существу являлись одинаковыми, но в одном случае мы имеем идеализацию контрреволюционера, а в другом — революционера. Я бы поместил из Фукидида историю убийства спартанского царя Павзания, известного своей победой над персами, очень популярного, особенно в низших классах, среди крепостных, которых он хотел освободить, чтобы опереться на них; неожиданно он оказывается изменником, подкупленным персами, и убивается эфорами-комиссарами спартанской аристократии. Слушатель должен открыть и доказать, что измены никакой не было, и она выдумана аристократией, чтобы устранить опасного вождя готового ежеминутно вспыхнуть восстания илотов. (Сравнить с выдумкой 4 июля 1917 г. о найденных доказательствах сношений большевиков с германским командованием.)

После русско-японской войны у нас сложилась и широко распространилась такая оценка русского командного состава: офицеры хороши до командиров полков включительно; а генералы никуда не годятся, причем командиры корпусов слабее начальников дивизий, а командармы и главкомы представляют чисто отрицательное явление. Тот же вывод отчасти нашел себе подтверждение и в опыте мировой войны... Какой смысл в этих оценках, если мы выбросим из них нелепый личный момент: очевидно, если подбор на высшие посты бывает неудачным и не захватывает наиболее выдающихся командиров, то все же трудно предположить, что на высшие должности специально подбирался самый неспособный и негодный элемент. Приведенная оценка может быть истолкована только таким образом, что наши неудачи в японскую и мировую войны имеют преимущественно оперативные корни; тогда как решение тактических задач являлось более или менее по плечу командирской массе, мы оказывались несостоятельными перед выдвинутыми войной оперативными проблемами. Если роты действуют хорошо, а корпуса и армии — неудовлетворительно, то центр тяжести проблемы поднятия боеспособности лежит в сфере оперативного искусства, а не тактики.