Американка в Ленинграде
Поездки в СССР и ленинградский литературный андеграунд Лин Хеджинян увлеклась русским формализмом и футуризмом, а потом начала учить русский язык, чтобы говорить с советскими поэтами без посредников и переводчиков. В 1983 году Хеджинян приехала в СССР вместе с музыкантами Rova Saxophone Quartet. Тогда же она впервые встретила Аркадия Драгомощенко — встреча быстро вышла за рамки литературного знакомства и определила следующие десятилетия ее работы. Хеджинян вспоминала, что ее влекла не столько экзотика страны, сколько само состояние «быть внутри другого языка».
Ленинград для нее не был витриной позднего социализма. Хеджинян увидела его как город долгих разговоров, кухонь, чужих квартир и бесконечных переходов между официальной и неофициальной жизнью. В книге «Охота» советская повседневность появляется без этнографической дистанции: очереди, сахар по талонам, снег, разговоры о переводе, тревога из-за ядерной угрозы. Поэтесса не отделяла бытовое от исторического. В ее стихах люди говорят о поэзии так же настойчиво, как о погоде или нехватке продуктов.
С 1983 по 1991 год Хеджинян приезжала в СССР семь раз. Она подолгу жила в Ленинграде, наблюдала перестройку и распад советской системы почти изнутри. В одной из глав Драгомощенко говорит ей: «Все происходит так часто, что говорить об этом нет смысла». Эта фраза задает ритм всей книге: события постоянно ускользают от окончательного объяснения.
Позднесоветский Ленинград в «Охоте» держится на сетях знакомств. Хеджинян постоянно встречается с поэтами, художниками, переводчиками. Она попадает в среду «Клуба-81» — первой относительно легальной площадки ленинградского андеграунда. Здесь существовали самиздатовские журналы и квартирные чтения. В 1989 году Хеджинян, Драгомощенко, Майкл Дэвидсон, Рон Силлимэн и Барретт Уоттен организовали в Ленинграде международную конференцию авангардных писателей — первую подобную встречу после революции.
Аркадий Драгомощенко занимал в этой среде особое место. Он не принадлежал ни официальной литературе, ни чистому подполью. Его стихи соединяли философию, барочную образность, американский модернизм и свободный стих. Исследователи относили его к метареализму — направлению, которое пыталось показать мир как систему скрытых связей и переходов. Александр Скидан называл Драгомощенко «поэтом-мыслителем» и сравнивал его с Андреем Белым, Велимиром Хлебниковым и Осипом Мандельштамом. При этом сам Драгомощенко внимательно читал американских «языковых поэтов» и постепенно вводил в свои тексты более аналитическую, дискретную структуру.
Сотрудничество Хеджинян и Драгомощенко быстро стало двусторонним. Они переводили друг друга, писали совместные тексты, работали над театральным проектом и сценарием фильма. Позже они начали многолетний эпистолярный проект «Небо соответствий». Их переписка легла и в основу фильма Letters Not about Love. Для обоих письмо стало продолжением разговора о языке.
Их влияние друг на друга заметно и на уровне поэтики. Хеджинян все больше интересовала русская идея субъективности — не устойчивое «я», а человек как часть отношений и контекста. Она писала, что в русском языке «самость ощущается, но не имеет собственного имени». В «Охоте» это превращается в постоянное движение между «я», «мы» и «ты». В финале книги остается короткая строка: «Мы оба».
Драгомощенко, наоборот, через Хеджинян и американскую «языковую поэзию» усилил внимание к устройству самого языка. В его текстах появились отсылки к Беньямину, Деррида, Батаю, а синтаксис стал еще более разветвленным и аналитичным. Но ни один из них не растворился в чужой традиции полностью. Хеджинян говорила:
Американский язык широкий, с огромным горизонтальным размахом, а русский — глубокий, с огромной вертикальной глубиной.
Поэтому перевод для них никогда не сводился к технике. Он работал как форма соавторства. Стефани Сэндлер пишет, что Драгомощенко иногда думал о том, как строка прозвучит в переводе Хеджинян, еще до того как заканчивал стихотворение. Язык в этой ситуации заранее существовал между двумя людьми. Хеджинян называла задачу перевода иначе: «Нужно сохранить исчезновения» — те моменты, когда значение растворяется внутри времени и фразы. Именно из таких исчезновений и складывается ее Россия в «Охоте».
Как устроена «Охота» «Охота» — текст, который Хеджинян назвала «коротким русским романом». Название сразу отсылало к «Евгению Онегину» Пушкина. Поэтесса не скрывала этот жест. Она выстроила книгу по модели пушкинского романа: восемь частей, 14-строчные строфы, постоянные отступления и разговоры о литературе. Американский филолог Марджори Перлофф писала, что «Охота» стала «одной из самых амбициозных длинных поэм девяностых».
Хеджинян сохраняет форму пушкинской строфы, но убирает рифму и строгий метр. Вместо последовательного действия она собирает монтаж из разговоров, снов, кухонных сцен, случайных реплик и воспоминаний. Читатель в этом тексте почти никогда не понимает, что именно происходит, но продолжает чтение из-за постоянного движения смысла. В одном из фрагментов Хеджинян формулирует собственный метод:
Настаивая на понимании каждого слова, я вольна обозначить место, впрочем, не представляя его.
Повествование постоянно сбивается с линии. Фразы принадлежат сразу нескольким голосам. Воспоминание легко переходит в разговор, разговор — в сон, а сон — в описание улицы или кухни. Из этого дробного движения постепенно возникает Ленинград конца советской эпохи. Хеджинян фиксирует бытовой язык перестройки. На кухне телевизионный комментатор объясняет дефицит тем, что «люди много едят». На столе стоят «рис с хреном и хлебом». А увядшие нарциссы хозяйки закрепляют скотчем, чтобы лепестки не падали. В другом эпизоде рассказчица спит «на софе по кличке Америка» в квартире Драгомощенко.
Коммунальный быт постоянно сталкивается с разговорами о Мандельштаме, Пастернаке и русском авангарде. Поэты спорят о переводе, читают стихи, ездят на выступления в соседние города. Даже случайные фигуры, вроде сентиментального полковника, возвращают в текст атмосферу позднесоветского контроля и тревоги.
Но главным предметом романа остается язык. Хеджинян постоянно показывает, как английский и русский ломают друг друга. Реплики советских знакомых звучат нарочито буквально. Перевод не сглаживает чужую речь, а сохраняет ее странность. Хеджинян интересует столкновение языков. Поэтому роман движется через фрагменты и несовпадения. Память в «Охоте» не собирается в единую историю. Каждый эпизод остается обрывком разговора или наблюдения. Даже любовная линия между «Лин» и Аркадием никогда не получает завершения. Роман не дает ответа, идет ли речь о любви или только о литературной дружбе?
Мой язык — это Х, циркулирующий вместе со стрелками на циферблатах пары часов по ту сторону зрения.
Из этих недосказанностей вырастает еще одна важная тема — литературное сообщество как форма культурного обмена. Хеджинян входит в круг ленинградских поэтов, переводчиков и художников. В книге, кроме Аркадия Драгомощенко, появляются Зина, Леша, Миша, Гавронский и другие участники неофициальной культурной среды. Они обсуждают американскую и русскую поэзию и спорят о форме. Именно через эти связи «Охота» показывает, как в конце холодной войны существовали поэтические сети вне государственной идеологии.
Сегодня роман читают уже в другом контексте. Исследователи снова обращаются к позднему СССР и к истории неофициальных художественных связей между Советским Союзом и США. Одновременно возвращается интерес к «языковой поэзии», внутри которой работала Хеджинян. В «Охоте» это направление представлено как часть международного модернизма. История дружбы Хеджинян и Драгомощенко показывает, как литература пересекала границы холодной войны быстрее и свободнее официальной политики.
6 понравилось
