Митрофан Трофимович Иванов-Козельский родился в 1850 году. Он был сыном крестьянина Киевской губернии. О своем детстве Иванов не любил вспоминать. Оно было, по-видимому, тяжелым, безрадостным.
С ранних лет, как рассказывал он впоследствии, в нем зародилась мечта "выйти в люди". Иванов выучился грамоте в школе кантонистов, затем поступил в школу таксаторов (оценщиков лесных материалов), откуда попал на службу писарем и оценщиком военного интендантства.
Как возникла у него любовь к театру? Сохранилось предание, будто, служа в Житомире, он подрабатывал тем, что за копейки переписывал актерам роли и получал от них контрамарки в театр. И им овладело страстное желание попасть на сцену.
Нелегко было осуществить это невзрачному на вид, невысокого роста человеку с толстыми красными рабочими руками, к тому же очень застенчивому, скромному, молчаливому. Все же ему удалось проникнуть на сцену статистом. Как водилось тогда в мелких провинциальных театрах, ему сунули первый попавшийся под руку костюм и ужасный парик, и помощник режиссера, оглядев его, ограничился следующим напутствием: "Только постарайтесь, милый человек, не вылезать вперед..." Эти первые выходы на сцену еще мучительней разожгли в нем неудовлетворенную и, казалось, неосуществимую мечту.
Первую роль "со словами" Иванов получил в Киеве, куда был переведен по службе. "Пришел я проситься, чтоб меня приняли без жалованья, - рассказывал он впоследствии актеру Т. Н. Селиванову ("Воспоминания о М. Т. Козельском". - "Театр и искусство", 1898, N 25). - Дали мне роль с пятью фразами, роль лакея. Действие происходило в саду. На репетиции я все сделал и сказал. А на спектакле вышел на сцену, и ни слова. Актер, с которым я вел сцену, долго добивался от меня ответа, но не добился. Наконец это ему надоело, и он крикнул: "Пошел вон, дурак". Я и пошел, да по дороге наткнулся на куст и повалил его. Понятно, я убежал из театра и больше не являлся. Пришлось ждать целый год, пока переменилась труппа. Дождался. Явился к режиссеру, и тот дал мне роль в пол-листа. Я отдолбил ее, вышел в спектакле да, не дожидаясь ни вопросов, ни ответов, сразу все пол-листа и проговорил. Актер опять сказал: "Пошел вон, дурак" или что-то в этом роде. Я и опять ушел, и опять ждал год, и опять добился дебюта. На этот раз я все проговорил, но когда было нужно обнять актера Виноградова {Впоследствии актер Александрийского театра.}, которого я часто видел на сцене и горячо любил, я его так обнял, что сорвал ему всю бороду. И опять меня прогнали. Да уж на четвертый год я упросил, чтобы труппа прослушала меня на репетиции. Согласились, и я прочитал монолог Мишеньки из пьесы Потехина "Чужое добро впрок не идет". Уж не знаю, как я читал, но меня приняли на службу с жалованьем пятнадцать рублей в месяц".
Все это рассказано шуточным тоном. В действительности комического тут было мало. Из приведенного рассказа можно заключить, что Иванова несколько раз увольняли из театра за "неспособность". Вдумаемся в трижды повторенную фразу, в которой много и скрытого горя и упорной настойчивости: "Пришлось ждать целый год".
Те же сведения о первых шагах Иванова на актерском поприще сообщает журнал "Артист". По словам автора заметки, Иванов "в начале своей артистической деятельности был застенчив и страшно трусил. Его феноменальная трусость на сцене могла равняться разве только его упорной любви и привязанности к этой же сцене. Благодаря этой трусости ему три года систематически отказывали после его первой попытки выступить на сцене".
Впоследствии, вспоминая то трудное время, Иванов писал в письме к известному трагику Н. П. Россову (1864-1945): "Так властно толкало на сцену, что от невозможности скорее осуществить это - даже травиться приходилось". От принятого яда у него сделалась тяжелая болезнь горла.
Весьма показательно, что для чтения перед труппой Иванов выбрал монолог Михаилы из пьесы Потехина "Чужое добро впрок не идет". В этом монологе Ми-хайло рассказывает, как вез купцов на тройке: "А какой, мол, вам аванчик сделать: немецкий, французский, али рассейский? Рассейский всех будет позабористее, только дороже стоит: к полтинничку гривенничек, прикинете! Ну, уж, Алеха, и сделал!.. Как я, брат Алеха, возжи-то подобрал, да привстал, да по всем по трем, знаешь, провел раз да два, а как вскрикну... Как они, брат, у меня взвились да подхватили... Эх, не расти зелена трава, не свети светел месяц! Только ух, ух... Ну, ну..." Как ни примитивна пьеса Потехина, в этом монологе все же звучит тот пафос безбрежной русской шири, могучих, неиссякаемых народных сил, который так близок был Иванову.
Итак, Иванов (он тогда еще не носил пышного театрального имени Иванов-Козельский) был принят в театр на мелкие выходные роли. Прошло три бесцветных для него года в скитаниях по провинции. Постепенно его скромное положение в провинциальных труппах начало несколько улучшаться: его стали ангажировать на роли "вторых любовников". На большее, казалось, он не мог рассчитывать. Неотесанный, с неуклюжими манерами, плохо умеющий носить костюм и совершенно безнадежный в "фрачных" пьесах, он мало импонировал зрителям первых рядов. Да и многие из актеров относились к нему с презрением. Его называли "самоучкой", "писарем", "хамом". Следы этого, по выражению очевидца, "барски-снисходительного отношения" сохранились и впоследствии, когда Иванов завоевал "бешеный успех" у публики и когда имя его стало знаменитым по всей России. "Окружающие всю жизнь упрекали его "холопским" происхождением, забывая, что весь русский театр по происхождению "холопский", - писал в своих воспоминаниях "Рассказ о прошлом" В. Н. Давыдов. "Меня называют "хамом", - говорил Иванов-Козельский актеру Т. Н. Селиванову, - да, я, брат, хам, зато пусть эти панычи вынесут такой труд, какой выношу я". И если Иванов-Козельский во многих своих ролях показывал трагедию одаренной личности, задыхавшейся в тяжелых, жестоких общественных условиях, то живые краски для этого он находил в своих личных воспоминаниях, которыми он не любил делиться.
Первый успех Иванова-Козельского очень живо описан Н. И. Синельниковым в его книге "Шестьдесят лет на сцене" (Харьков, 1935): "В начале 70-х годов прошлого века на сцене Харьковского драматического театра появилась незаметная фигура вновь приглашенного актера на роли вторых любовников. Ни публика, ни актеры не обратили ни малейшего внимания на нелюдимого, некрасивого, - плохо одетого человека, незаметно выступавшего в жалких ролях злосчастного амплуа. И фамилия его была такая же невзрачная - Иванов.
В уборной, одеваясь с товарищами, он больше молчал. Входил, одевался и уходил незаметно.
В октябре или ноябре (по-видимому, 1873 года. - М. М.), в дождливый, ненастный вечер состоялся бенефис незаметного актера. Пустота в театре была вопиющая, даже на галерее сидело не более десяти-пятнадцати человек. Шла пьеса "В мире жить - мирское творить".
Публика скучала, но вдруг что-то случилось: со сцены повеяло чем-то, что сразу вызвало внимание зрителя. Звучал сильный, наполненный правдой голос, неподдельная драма происходила перед зрителем. Аплодисменты покрыли прекрасно сыгранную сцену. За кулисами недоумение: "Кому аплодируют?" Не допускают и мысли, что успех принадлежит Иванову. На его счастье, на галерее находились студенты университета, люди образованные, умные, любящие и знающие театр, чуткие ко всякому появлению таланта. После спектакля, в котором Иванов имел выдающийся успех, студенты пришли на сцену - знакомиться с Ивановым.
И с этого вечера жизнь незаметного человека изменяется. Меняется отношение к нему за кулисами..."
Это свидетельство Н. Н. Синельникова является чрезвычайно ценным. Характерно, что первые аплодисменты Иванову раздались с "галерки" и что "открыли" его талант студенты. Творчество Козельского было тесно связано со студенчеством. "Козельский был особенно любим студенческой молодежью и прежде всего играл для нее", - говорил мне покойный трагик Н. П. Россов, страстный почитатель Козельского.
В те мрачные и суровые годы игра Козельского для многих была лучом света в темном царстве. "На сцене впечатление от этого артиста было настолько велико, - писал Россов ("Мысли и воспоминания об Иванове-Козельском". - "Театр и искусство", 1898, N 7), - что профессоры, студенты, курсистки и самые скромные труженики превращались... пусть на минуту, но какую! в одну семью. Театр в лице Козельского облагораживал самые грубые лица, заставляя их гореть внезапной нежностью, добротой, готовностью на героические жертвы. И это все совершал над людьми едва вкусивший простой грамотности рядовой, вчерашний "любопытный писарек...".
После первого успеха молодой актер начинает получать ведущие роли. Прежде всего он выбирает Жадова и Чацкого. Выбор этот не случаен. "Доходное место" - одно из самых остросатирических произведений Островского. Недаром в течение шести лет оно не могло попасть на сцену. Нетерпимость Жадова, честного, принципиального, неподкупного, затерянного в "темном царстве" корыстных, продажных, циничных царских чиновников, -вот тема, которая увлекла молодого, начинающего актера. Роль Жадова надолго вошла в репертуар Козельского. Один из зрителей рассказывал мне, какое сильное впечатление производил монолог: "Ж адов (горячо). Слушай, слушай! (Берет Полину за руку.) Всегда, Полина, во все времена были люди, они и теперь есть, которые идут наперекор устаревшим общественным привычкам и условиям... Борьба трудна и часто пагубна; но тем больше славы для избранных: на них благословение потомства; без них ложь, зло, насилие выросли бы до того, что закрыли бы от людей свет солнечный".
В такие минуты в исполнении Козельского с особой силой прорывались искренность, сердечность, горячность, которые навсегда остались лучшими качествами его творчества. По словам Т. Н. Селиванова, бывшего тогда студентом в Харькове, Иванов поражал "массой чувства, искренности и огня". Игру его вдохновляли "идеалы добра и чести, протест против общественных зол... В нашем воображении, - писал Селиванов, - Митрофан Трофимович был олицетворением всего молодого, живого, передового, правдивого, обиженного и страдающего".
По существу, та же тема увлекала Иванова и в роли Чацкого. Н. Н. Синельников рассказывает, как на репетициях "Горя от ума" "Иванов, защищая свое толкование, часто повторял слово трибун". В его толковании "сцена представляет собой кафедру, и автор устами актера громит общественный строй и все тогдашнее, общество". Некоторые из актеров находили его исполнение "вульгарным", считали, что Чацкий получается слишком "плебейским", прямолинейным. У Иванова в те годы безусловно страдал внешний рисунок. Кроме того, в роли Чацкого есть "светские" элементы, а "в ролях светских Козельский был плох, прескверно носил фрак". Несомненно труден был для него и блестящий, отточенный стих Грибоедова; Иванов часто произвольно растягивал слова, имея в то время лишь смутное понятие о стихосложении. Но все это охотно прощали актеру студенты, полюбившие его за смело поставленную общественную тему и неподдельную искренность.
И вот Иванов возымел смелую мысль: сыграть Гамлета. Мы не сомневаемся в том, что эта мысль была ему подсказана студентами. Нельзя пройти мимо того факта, что студенты были главными и самыми горячими пропагандистами Шекспира в русской провинции 70-х и 80-х годов. И не только пропагандистами: они часто помогали актерам и фактически являлись их консультантами. Особенной популярностью среди студенчества пользовался в те годы "Гамлет".
Каждая эпоха смотрит на бессмертное произведение Шекспира своими глазами. Для студентов, окружавших молодого актера, как и для него самого, "Гамлет" был прежде всего трагедией благородной и честной личности в "темном царстве" Клавдиев, Полониев, Розенкранцев, Гильденстернов и иже с ними.
Молодые фатоватые актеры - Коринкины и Миловзоровы Харьковского театра - с презрением пожимали плечами: "Наш-то Митрошка... мечтает играть Шекспира". Это презрительное недоверие могло лишь укрепить упорную настойчивость Иванова, который был "самолюбив, горд и умен". Он отдает все свободные от работы часы на изучение трудной и сложной темы. "Студенты читают ему книги, - рассказывает Н. Н. Синельников, - переводят с немецкого, английского. Проходят с ним "Гамлета", изучают Гервинуса. Иванов, оставаясь один, целые ночи читает, учит. Крепкий чай истребляется безжалостно - чтобы не заснуть".
Это замечательное свидетельство! Начинающий провинциальный актер, вышедший из народных масс, "Митрошка Иванов", как называли его театральные щеголи, не захотел удовлетвориться одним лишь "разучиванием" роли. Он стремится проникнуть в подлинник, изучить все его тонкости. Он знакомится со специальными исследованиями, посвященными великой трагедии... Готовясь к роли, он читает по ночам, чтобы приобрести необходимые знания.
О многих актерах старой русской провинциальной сцены существовало и все еще не изжито представление как о самородках, игравших исключительно "нутром": "как бог на душу положит". Эти актеры нередко описывались какими-то гениальными бездельниками, проводившими дни и ночи за бутылкой вина, не признававшими никаких знаний и вообще ничего, кроме "вдохновения". Именно таким представляли Иванова-Козельского многие его современники. "Без труда, без борьбы, единственно благодаря божьему дару он занял в театральной провинции такое высокое положение", - писала критика.
Но факты - упрямая вещь, и факты говорят об упорной, неутомимой работе. Другое дело, что он умел скрывать от публики, чего стоила ему роль, умел доносить до зрителей лишь результат_ы своего труда. В этом сказывалось его подлинное актерское дарование. Со сцены он поражал искренностью, как будто впервые лепил образ. За сценой этому предшествовала кропотливая аналитическая работа. На репетициях Иванов-Козельский изумлял актеров всесторонним, глубоким пониманием исполняемого им произведения. Прав был актер Н. Д. Красов, внимательно изучавший его игру и назвавший Иванова-Козельского "великим тружеником". "Как мучительно боялся этот дивный самородок остаться жалким, смешным недоучкой и как упорно работал над собой!" - писал очевидец.
Иванов сыграл Гамлета в свой бенефис. Сбор был прекрасный, приняли молодого актера очень хорошо. Но он был недоволен своим исполнением. Он не мог не чувствовать, что ему еще не хватало подлинного мастерства, что он еще далеко не овладел трудным искусством театра. "Роль, по мнению его и его друзей, требовала еще доработки", - писал Н. Н. Синельников. И он отказывается играть Гамлета во второй раз, несмотря на то, что билеты уже разобраны. Н. Н. Синельников называет этот поступок "не знающим себе примера в летописях театра того времени". Впоследствии Иванов-Козельский не раз говорил, что в ту раннюю пору своего творчества "провалил" роль Гамлета, хотя и имел внешний успех.
"Нужно учиться, учиться и учиться", - постоянно повторял себе молодой актер, об этом твердили ему его друзья. Иванов читал запоем, посвящая чтению все свободные минуты. Любимыми его писателями стали, и на всю жизнь остались, Пушкин, Некрасов, Белинский и Шекспир. Но нужно было совершенствоваться в актерском мастерстве. Он повторял слово "Москва", где некогда просиял гений обожаемого им Мочалова; ему рассказывали о Малом театре, хранителе русских театральных традиций. Распрощавшись с Харьковом, он поехал в Москву.