Справедливо было сказано, что Мочалов видел в Гамлете "мстителя за поруганную справедливость". По тому же пути истолкования шел и Козельский. Правда, он не обладал стихийным темпераментом Мочалова; ему более удавались "спокойные" сцены. По словам очевидца, роль Гамлета в исполнении Козельского была полна "глубочайшей тоски о несовершенстве мира". Чужд был ему и мочаловский "демонический" байронизм. Зато в исполнении Козельского было больше, если можно так выразиться, конкретности в истолковании общественно-политической темы, столь близкой передовым русским людям 80-х годов. Этой темой была ненависть к гнету царского самодержавия, к торжест-вовашей реакции.
Ненависть к королю Клавдию красной нитью проходила через все исполнение Козельского. Он, например, как и Мочалов, сохранил из перевода Полевого слова: "Пред этим повелителем ничтожным", хотя Козельский знал, что их нет в подлиннике Шекспира. Козельский произносил эти слова с глубокой ненавистью и презрением. Он ввел в свою роль следующую немую сцену: Гамлет вдруг воодушевляется до того, что, воображая короля Клавдия перед собой, замахивается на него. При словах "тиранов притесненье" Козельский - Гамлет медленно склонял свою измученную голову на высокую спинку стула. В сцене перед поединком с Лаэртом король протягивал Гамлету руку, но Козельский - Гамлет не давал королю своей руки и, пользуясь выражением Красова, "с омерзением отдергивал ее".
Актеры западноевропейского театра обычно искали причину гамлетовской скорби в характере самого Гамлета. И отсюда возникали бесконечные и бесплодные споры о том, слабоволен ли Гамлет или это сильный, решительный человек, - споры, разрешению которых мало помогал шекспировский текст, поскольку сам Гамлет в одном месте говорит о своей "слабости", а в другом утверждает, что у него есть "воля и сила". Русские актеры, шедшие по намеченному Мочаловым пути, считали главным в величайшей трагедии Шекспира прежде всего конфликт между Гамлетом и окружавшим его миром. Гамлет видит царящие вокруг него зло и несправедливость, ненавидит это зло, но не знает путей к его уничтожению, точнее, к изменению существующего миропорядка. Это рождает в Гамлете мучительную раздвоенность между мечтой и действительностью.
Переводчик Полевой воссоздал образ Гамлета, с ужасом созерцающего мрачную действительность. И настолько остро почувствовал это Полевой, что даже прибавил к роли Гамлета следующие слова, которых нет у Шекспира: "За человека страшно мне". С огромной внутренней силой произносил эти слова Мочалов, выразительно и вдумчиво произносил их Козельский. Помимо этого Козельский из самого шекспировского текста создал мизансцену, которая передает сущность его замысла. Мы говорим о знаменитом монологе, в котором Гамлет восхваляет человека: "Какое создание человек! Как благороден разумом, бесконечен по способностям!.. Красота мира! Образец всего живущего!.." Монолог этот Гамлет неожиданно заканчивает словами о том, что человек "не радует" его. Козельский следующим образом исполнял это место. Гамлет сначала говорит восторженно, как бы "оком души" созерцая образ совершенного человека. И вдруг случайно взгляд его падает на Гильденстерна, стоящего перед Гамлетом с льстивой улыбкой на лице. Волшебный замок мечты рушится мгновенно, и снова во всей обнаженности предстает перед Гамлетом мир, которым правит Клавдий и где кишмя кишат Полонии, Розенкранцы и Гильденстерны. Нет, человек "не радует" Гамлета!..
Начинается спектакль. Первая сцена выброшена режиссером.
На сцене, перед королевским престолом, появляется Гамлет. На нем "традиционный" черный плащ и рыжевато-желтый парик. Лицо у него грустное, задумчивое. Когда король обращается к нему, он вздрагивает, и в его ответах королю звучат ирония и сарказм. Зрителя с самого начала поражает смена настроений Гамлета: грусть, ненависть, сарказм, чувство нежной любви при воспоминании об отце - все это следует друг за другом с поразительной быстротой. И временами он как бы спешит высказать мысль "прежде, нежели волнение духа не прервало его голоса", как писал Белинский о Мочалове. Вообще сходство с Мочаловым - Гамлетом, как рассказал о нем Белинский, вплоть до подчеркивания тех же фраз и отдельных слов, встречается на каждом шагу. Но есть и заметная разница между обоими артистами. У Козельского, как уже говорили мы, хуже выходят бурные сцены. Но, передавая более интимные чувства героя, он поражает зрителей "естественностью, правдивостью". Зрителям действительно кажется, что перед ними - живой человек Гамлет, студент Виттенбергского университета, очень грустный, очень несчастный и страдающий.
Вдруг Козельский как бы вспомнил, что он играет "трагедию". Он сразу же постарался как можно "красивее" задрапироваться в плащ, стал растягивать слова, произнося их нараспев, или заговорил шепотом, напоминающим, по словам Красова, "шипение змеи". В публике кое-кто из критиков даже улыбнулся и полол плечами, возмущаясь таким "провинциализмом". Но вот опять слетела шелуха, и все стало, пользуясь выражением Красова, "замечательно естественно и просто". В этой простоте все время чувствуется, что Гамлет обуреваем потоком мыслей. С самого начала и до конца Козельский играет не принца, обойденного в правах на престол, и не полубезумного неврастеника ("никакой неврастении в Козельском - Гамлете не было", - пишет очевидец), но прежде всего гуманиста-мыслителя. Прав был Н. П. Россов, назвавший исполнение Козельским роли Гамлета "поэтически-философским". Наряду с мыслью Козельский нес через всю роль ту сердечность, которая, согревая созданный им образ, прорывалась с особенной полнотой в его беседах с Горацио, с приезжими актерами, в сцене с матерью и в особенности в сцене на кладбище, где Гамлет обращается к черепу Йорика ("ему жаль Йорика", - замечает Красов). "Сцена на кладбище, - пишет Красов, - как вообще все спокойные сцены, которые у Козельского всегда выходят прекрасно благодаря естественности его игры, была проведена замечательно. Слышен был действительно живой разговор, не было ни одной фальшивой ноты, которая показывала бы, что это не собственные слова Гамлета - Козельского, а выученные по Шекспиру фразы". Козельский здесь достигал полного слияния с образом, подымался до вершин сценического реализма. "Наш Козельский, - писал Н. П. Россов в письме к режиссеру Н. А. Попову, - да, Козельский, в двух сценах - с матерью и на кладбище - был выше всех европейских знаменитостей в Гамлете".
В самом стиле исполнения роли Гамлета у Козельского ярко выступали два противоположных начала. С одной стороны - простота и естественность, являвшиеся "душой" его творчества; с другой - стремление к внешней "театральности" (точнее, "театральщине") и напевной "красоте" дикции. В те моменты, когда Козельский не находил внутреннего оправдания поступкам Гамлета, "театральщина" торжествовала. Так, например, было в сцене молитвы короля. Почему Гамлет не убивает здесь Клавдия? Для зрителей эпохи Шекспира ответ был очевиден: Гамлет не хочет убить молящегося короля, чтобы душа его не попала в рай. Русских зрителей 80-х годов прошлого века такое объяснение удовлетворить не могло. А Козельский не нашел оправдания поведению Гамлета в этой сцене, поэтому он и провел ее в плане "театральщины". Благоговевший перед Козельским Красов не мог не отметить этой неудачи. "Монолог над молящимся королем, - пишет он, - по-моему, самое слабое место во всем исполнении Гамлета Козельским. Главный недостаток в том, что у Козельского в этом месте слишком однообразен шепот и похож более на шипение змеи, а не на сдавленный голос человека. Мало пауз и действий".
Кроме того, как мы уже говорили, игра Козельского была очень неровной, в зависимости от его настроения во время данного спектакля. В неудачные спектакли "театральщина" преобладала над внутренним содержанием. Этим главным образом и объясняется противоречие в суждениях критики о Козельском: одни восхищаются естественностью его игры, "необыкновенной искренностью", другие обвиняют его в дурной "искусственности". А. П. Чехов несомненно видел неудачное выступление Козельского в "Гамлете" и, подобно Красову, осудил его за "шипение". Но замечательно, что и в этом неудачном (выступлении Чехов отметил "много чувства, много щемящей за сердце задушевности... Сцена с матерью проведена прекрасно. То же можно сказать и о сцене на кладбище". "Много было прелести в игре Иванова-Козельского, - пишет далее Чехов, - и всю эту прелесть можно записать на счет его умения чувствовать". Напомним, что столь же противоречивы были отзывы современников о Мочалове и Рыбакове.
Было в исполнении Козельским роли Гамлета и другое, более глубокое противоречие. Мы говорили, что в великой трагедии Шекспира он прежде всего видел конфликт между Гамлетом и окружающим его миром. Следовательно, сама трактовка требовала ансамбля. А между тем Козельский стремился показать только себя. Вот что пишет Красов о других исполнителях в "Гамлете": "Большое спасибо режиссеру, что он выпустил большинство речей остальных лиц, кроме Гамлета. Иначе из уст этих сапожников очень неприятно слушать безобразное искажение Шекспира". От "остальных лиц" действительно остались, как говорится, одни рожки да ножки. Такое, выражаясь мягко, "вольное" обращение с Шекспиром было бы сейчас немыслимым даже в самом скромном театре нашей периферии.
Ваша оценка
1 понравилось26