Я — вор.
Нет, не так: я — вор-мечтатель.
Нет, и так не совсем верно: я — одинокий мечтатель, и поэтому я — вор.
У меня есть великая мечта. Кто-то мечтает стать поэтом, банкиром, великим музыкантом, путешественником, мечтает полететь на Луну, или мечтает о Рае и крыльях, о встрече с душой Достоевского или Пушкина.
А я… я мечтаю…
Нет, мне стыдно об этом говорить. Я знаю, над моей мечтой будут смеяться.
По ночам, обнявшись с Барсиком в постели, как если бы мы с ним летели на луну, я самозабвенно, сладко зажмурившись, мечтаю… что я — вор, я тайно проникаю с крыши дома, в окошко смуглого ангела на 23-м этаже. Мой ангел спит, обнявшись со своим любимым, словно она летит на Марс, в своей лиловой пижамке.
А я.. на цыпочках, на пуантах нежности, словно призрак, хожу по её спальне. О! Мне не нужны драгоценности, деньги!
Я проник в её дом, лишь для одного: похитить её милый лиловый носочек. Я похищаю его каждую ночь. Правда.. лишь в своих мечтах.
И каждый раз.. уже взяв носочек и прижав его к груди, как иерусалимскую святыню, я подхожу к моему спящему ангелу и с бесконечной нежностью смотрю на него. Её любимый человек вздохнул и повернулся на бок. И я вздохнул. Стою, у постели любимой, в чужой квартире, как лунатик.. как нежный вор-лунатик, с лиловым носочком, словно я что-то нежно перепутал и должен стоять — с цветами. Да, это несколько безумно, стоять ночью, в чужой квартире, с цветами, возле постели любимого человека, который спит со своим любимым… и всё же, согласитесь, это не так безумно, как стоять у постели любимой, с её лиловым носочком.
И каждый раз… мой московский ангел открывает глаза и улыбается мне, думая, что это сон, нежный бред, и шепчет мне: Сашка.. какой же ты дурачок у меня! Люблю тебя. Ты опять с носочком пришёл ко мне? А я думала, что это мой щеночек ворует у меня носки.. А это ты, непоседа.
- Любимая, хочешь… я снова приду к тебе этой ночью?
- С лиловым носочком?
- Да..
- Дурачок ты мой.. конечно, хочу. Я буду ждать тебя!
- И я.. буду ждать тебя, любимая, с лиловым носочком, в два часа ночи, у твоей постели.
- Только..
- Что только, ангел мой?
- Саш.. приходи трезвым.
Зарекался, как алкоголик в вальпургиеву ночь, не ходить больше в комментарии, читать рецензии на любимые произведения.
Это не только больно, как для эмпата, от этого можно сойти с ума. Я не шучу.
Представьте, что вы пришли в музей, где висит прекрасная картина Рафаэля — Мадонна с младенцем. Но все люди в музее, почему то скучковались и стоят возле пустой стены, и смотрят на неё, рядом с этой картиной, все восхищённо смотрят на какую то царапинку на стене, или на комарика на стене. Кто-то хлопает в ладоши, кто-то придурковато улыбается, кто-то восхищённо шепчет: боже, это прекрасно… эта царапинка на стене!
И все проходят мимо картины Рафаэля. И картина начинает мироточить.. от боли, плакать кровавыми слезами, потому что и в жизни мы так же проходим мимо Бога и Рая, любви.. и не замечаем их, мы — воруем у себя, Вечность, и радуемся этому, со сладострастием рассматривая царапинку на стене: эгоизм ли это, гордыня, мораль, сомнение..
На этот раз, рецензии были хорошими. Ни одной глубокой и настоящей, просто — хорошие и милые.
Но была там одна — самая популярная, и.. самая ущербная, как это часто бывает с популярными.
Всё равно что человек плюнул в Лицо Мадонне Рафаэля, а к нему каждый подошёл с улыбкой и торжественно поздравил, пожав руку.
Жаль меня не было в очереди.. с лопатой. Я бы поздравил — по лбу.
Шутки шутками, но это ужасно, когда люди смотрят на раму, а не на само произведение, когда совершенно искренне говорят: что ритм современной жизни изменился, убыстрился, и потому классические книги устаревают, как и этот рассказ Достоевского. Мол, он слишком медлителен, скучен..
Ну что сказать таким читателям? Вы — воры. Вы крадёте у себя — свою душу и право души на вечность.
Более того, такое «чтение», с оглядкой на современность — это самая страшная и развратная форма проституции.
Для души — всё равно, какой век за окном, летит ли человек к луне, к звезде в Поясе Ориона или к любимой своей, в Москву. Движение души вечно по природе своей и это движение равно и одновременно достигает и звезды и сердца и бога и озябшей красоты надломленной травинки.
Для Души, не имеет значения, царит ли в мире тоталитаризм или рай: она будет «продолжать свой полёт к звёздам и к богу», равно будут сиять для неё красота былинки и строчки Гомера и Петрарки и Достоевского и Саши Соколова и какого-нибудь поэта в 29-м веке.
Это же высшая форма проституции, если человек скажет: ну.. темп в мире изменился. Поэтому мне больше не интересен Христос, скучен Пушкин и Достоевский, я.. разлюбил Этого человека. Потому что темп жизни изменился. Это подстраивание души под мерзость и тоталитаризм самой жизни, прогресса.
Достоевский написал удивительный, инфернальный рассказ. Но современная критика, во времена Достоевского, и современные нам читатели.. ни черта не увидели в рассказе инфернального зарева неба.
Это невероятно больно — равнодушие к Красоте, преступное низвержение красоты до своего уровня, до «человеческого». Это воровство у вечности. Рассказ Достоевского — не менее прекрасен, чем рассказ Толстого — Смерть Ивана Ильича, но все почему-то знают и восхищаются рассказом Толстого, но обходят рассказ Достоевского.
Моя рецензия — попытка исправить эту несправедливость.
Достоевский написал рассказ до каторги ещё, и это было два рассказа, а после каторги, он тотально переработал и сократил и объединил два рассказа в один.
С эстетической точки зрения, это нежный метемпсихоз, как если бы двух разлучённых влюблённых, которые томятся по друг другу (некая мерзость в мире им не даёт быть вместе)… да, этих влюблённых, сливают в одно тело, в одну судьбу. Рассказ обретает крылатую природу, обретает иную плотность красоты и жизни, он становится как бы — гомункулом красоты и боли, ещё миг — и он преодолеет тёмную и искусственную гравитацию «искусства». Красота такого рассказа, находится как бы между человеком и богом. Это уже не искусство. И потому неправильное и грубое отношение к такому рассказу… всё равно что войти в церковь — с чебуреком, или в наушниках, где играет что-то «человеческое».
Рассказ имеет и реальную основу. В 1847 г., за год до начала рассказа, Достоевский собирал подписи, для помощи одному несчастному пропойце, который ходил, оборванный, как осенний клён, по дачам, и предлагал себя… высечь — за деньги.
Не знаю, были ли те, кто соглашался его сечь. Наверно были. Быть может даже барыни и несчастные крестьянки, над которыми издевались мужья. Вот он, русский бдсм, бессмысленный и беспощадный.
Рассказ в рассказе. Как кольцо в кольце, в видении Иезекииля, которому бог предстал в образе вращающихся огненных колец, с ликами животных.
Герой рассказа — номинальный и безымянный, как душа человеческая. Он живёт одиноко, словно чуточку умер. С ним живёт его экономка Аграфена, которая толком и не разговаривает, точнее, у неё словарный запас — как у теней в Аиде: акустика ада — пугливое и робкое эхо.
Она спрашивает пару раз в неделю, что то про еду и постель. Всё. Это — лимб.
И Достоевский очень нежно описывает эту милую тень. Женскую тень в аду: если что взбрело ей в голову, некая мысль выстраданная, то отговорить её от этой мысли — всё равно что морально убить её, Аграфену. Женщину.
И тут мы в первый раз подходим к проблеме воровства, но на метафизическом, ноуменальном уровне: похищение мечты и мысли у женщины, всё равно что похищение её души. Чуточку — насилие над женщиной с последующим грабежом, ибо если жизни как таковой — нет, и женщина позволяет себе роскошь раз в несколько месяцев мыслить — божественно, покидая пределы «ада», фактически — позволяет себе попытку — жизни, то лишать её этого - равносильно убийству, грабежу души: а убийство, это и есть грабёж души, и своей и чужой.
Аграфена задумала вот что: подселить к нашему безымянному герою, в его тёмную каморку — одного маленького человечка. Там даже постели нет… там и стоять то толком нельзя, такая она маленькая: скажем прямо — это не каморка, а родина - барабашки.
Аграфена говорит с улыбкой, на возражения: так он и не будет там жить.. разве что спать. А жить будет у нас, на окошке: шить будет, ещё чем-то заниматься.. на окошке.
Говорит она словно не о человеке, а о ручном скворце, или о барабашке даже.
И вот, в дом к ним подселяется… маленький старый человечек. Но это так пускай думают бородатые и скучные, как пятка магаданского мамонта, литературоведы и читатели, не очень чуткие и трезвые.
Мы то понимаем, что этот таинственный человечек — чуточку не от мира сего. Почти пропащая душа, бездомная и безрайная душа. Бывший солдат, участвовавший в войне с Наполеоном, а теперь ставший «никем и ничем» нахлебником и оборванцем.
И тут происходит ярчайший всполох инфернальности и мистики, на что большинство читателей не обратят даже внимания, не заметят, что произошло нечто немыслимое, не от мира сего.
Так иногда бывает в жизни. Ангел пролетел по улице и задел крылом, краешек заката или веточку осеннего клёна, юбку чудесной смуглой девушки с удивительными глазами, чуточку разного цвета, и их бытие расцвело таким сиянием неземным, какое быть может раз в жизни уловили Рафаэль или Петрарка, в своих произведениях, а люди идут по улице и не замечают этого, смотря на что-то мерзкое и пустое, в телефоне или в книге, цена которой — душа человека. А ребёнок или кошка, замечают это чудо заката или дрожь веточки, чеширскую улыбку юбки у смуглой красавицы..
Это почти так же таинственно, как и носик моего смуглого ангела.
Дело в том, что в гости к нашему герою вошёл некий робкий человек, в оборванной одежде. Спросил Александра.
Наш герой ответил, что тот ошибся и прогнал его довольно грубо.
Через некоторое время, этот оборванец явился вновь, вошёл тихо в сени, как к себе домой, взял тулупчик, свернул его под мышкой и вышел.
Словно во сне — у нашего героя, ноги приросли к полу. За вором бросился лишь Астафий, тот самый маленький человечек, которого пригласили жить в каморку.
Этим же вечером, Астафий, скрашивая ад одиночества нашего безымянного героя, стал рассказывать ему историю своей жизни и одного честного вора.
На этом — наш безымянный герой умирает, гаснет, как свеча, и героем становится Астафий.
Но.. подспудно, в пространство рассказа, произошло тайное подселение гоголевской темы: Шинель..
Ибо воровство тулупа — это гоголевская чертовщина, но на ином уровне.
Удивительно… в рассказе происходит чудо, инфернальный всплеск загробного света… появляется призрак и ворует тулуп, словно его душа мёрзнет и после смерти, но.. этого призрака, не замечают ни читатели, ни литературоведы, ни герои рассказа. Правда, за Астафия я не уверен.. он быть может догадался, кто своровал тулупчик.
И этим — приговорил нашего безымянного героя, как был приговорён однажды, и наш Астафий, который был когда-то обычным человеком, с планами на жизнь, а стал — почти «ничем», почти что бесплотным духом, ибо.. сделал что-то ужасное в жизни, и так и не понял этого: словно зеркально поменялся местами с тем, кому он причинил боль: христианский буддизм от Достоевского.
Вот об этом, Астафий и рассказывает нашему безымянному герою.
Астафий тоже жил одиноко, и наверно его душа бессознательно чувствовала, что она — тихо умирает, в одиночестве.
В аду этого одиночества, на улице, Астафий встретил.. погибшую душу. Одного пьяницу, в истрёпанной шинели, с глазами бездомной собаки: этот образ повторится не раз: сравнение с собакой.
Это не человек. Собака, как мы знаем — проводник между миром мёртвых и живых. Он будет жить с Астафием (на окошке, как и сам Астафий, в старости, после этой истории, будет жить у нашего безымянного героя: зеркальный ад).
Астафий тогда жил на квартире у некоего Александра (его то и спрашивал призрак нашего пьяницы — Емельки).
Когда Астафий съехал на другую квартиру, после смерти Александра (тут чуткий читатель поймёт, почему призрак спрашивал умершего — для него он: живой, из его мира мёртвых), он думал, что Емелька его уже не найдёт.
Он ошибался. Когда однажды он пришёл с работы.. Емелька сидел на сундучке, пьяный и счастливый и чуть ли не вилял хвостиком.. как собака.
Этот Емелька — не человек. И даже его шинелька в дырьях — похожа на крыло летучей мыши, или ангела падшего.
Емелька — погибший человек, но очень добрый. Он подмечает в мире, уже Иной свет, хтонический свет тления и распада жизни.
Астафий однажды спросил его: что ты видел сегодня? Расскажи.
И Емелька рассказал, как две бабы подрались на улице. Потом, в другой день, рассказал как подрались два мужика, из-за упавшей у купца купюры, на улице.
Астафий не понимал.. что бездомные демоны, или ангелы — «подселяются» не к живым — к умирающим, чья судьба уже подёрнута тлением.
И это тление исходит от Астафия.. в его моральных порывах, словно смердит сама мораль.
Он вроде бы делает всё правильно.. хочет добра Емельке, но подспудно словно бы делит себя и его: человек и не человек. Словно падшее и несчастное существо — не человек уже, и не достоин счастья, словно счастье лишь там — где «нормы человека», а не иные нормы, иных измерений, иной печали и иной радости, по которым сокрушается Емеля, но которые не видят «люди».
Примечательно, что тени инфернальные, как трава растут в рассказе.. даже наверно бессознательно для Достоевского, ибо гений часто пишет помимо человека в себе, в неком нравственном и эстетическом палимпсесте.
Один из ярчайших примеров, когда Емелька искренне хотел угодить Астафию.. то бишь — человеку, и попытаться стать — Человеком. Но вышло у него — коряво, забавно и мило: придя однажды с работы домой, Астафий застал на окошке, Емельку, трезвым почти, читающим.. божественную книжку. Правда — вверх ногами.
Демоническая природа Емельки. Он приютила бездомного демона.. и не понял этого.
Но однажды произошла самая настоящая мистика, какой не было и у Гоголя, о которой боялся писать — Стивен Кинг: в доме у Астафия.. пропали — синие рейтузы.
Это так же ясно, как зацветший пень в лесу, на котором сидел влюблённый снежный Человек, в ожидании своей смуглой и пушистой красавицы: это полтергейст.
Ну кто в здравом уме погрешит на тихого и пьяненького Емельку? Или на старушку, у которой Астафий квартировался?
Зачем старушке новые синие рейтузы? Кому показывать??
И начинается ад... русский ад, бессмысленный и беспощадный, как русский бдсм, когда нет кнута, но просто ссорятся два любящих человека, и хлещут окровавленные плечи — острым молчанием, и плечи полыхают и цветут ранами безымянными, как ночные и одинокие цветы на Мадагаскаре.
Дело в том, что Астафий стал… клеймить Емелю, что это он своровал. И ведь Астафию не нужны были эти богом забытые рейтузы! Синие, в клеточку…
Он на принцип пошёл. В нём проснулось чудовище — мораль. А где просыпается это древнее чудовище, там замолкают Любовь и душа.
Для чуткого человека было бы ясно, что Емеля, совершил грех. Но иногда можно человека изувечить, нажимая на этот грех, ибо несчастная и одинокая душа, порой бывает обнажена до ада и беззащитна, и любая вина для неё и нажим — равны смерти.
И что удивительно.. и сам Емелюшка, искренне верит, что он не воровал. Тут интересный симптом ада: раздвоение сознания крыльев, как раздвоение личности.
Ибо Ангелическая природа Емели, смутно сознаёт, что она ничего не совершала, она любит Астафия, а совершила — его демоническая природа.
Нечеловечески стыдно и больно было читать.. как Емеля, нравственно ломая себя и умирая, сходя с ума, нравственно, — совершает как бы нравственный суицид, покидая себя… отрекаясь от себя - Демонического, а это всё, что он есть. Почти — всё. Лишь ангельская точка сверкает робко в его душе, как звезда путеводная.
Емеля.. опускается на колени и ищет под кроватью, синие рейтузы Астафия. Вор — ищет то, что украл!
До слёз…Это не гротеск и не арлекиниада, это - месиво нравственное. Это невозможно читать без слёз.
Но что удивительно, у Емельки, есть таинственный мешочек с вещами: красный в клеточку.
Рейтузы, как мы помним — синие в клеточку.
Это как символ в аду, словно Емеля путешествует по миру, векам, и крадёт у людей то — что им не нужно, но над чем они трясутся до последней капли души, не замечая, что воруют у себя — вечность, любовь.
Этот клетчатый тюремный мешочек/ рейтузы — русский эквивалент шагреневой кожи Бальзака.
В той же мере, эта клетчатая и позорная материя в клетку, могла быть сделала из наших обид, страхов, сомнений, морали… над которыми мы трясёмся, не понимая, что они убивают нашу душу и уводят её от Бога и рая, любви.
Поразительный на самом деле момент: Достоевский намеренно, курсивом ада, низводит небесный полёт души и бытия, до предельно малой и убогой величины — до рейтуз, как бы противопоставляя на контрасте — бессмертие души и звёздное царство души — рейтузам. Гений Толстого никогда бы не осмелился на такой шаг. На эту уловку клюнули и литературоведы и большинство читателей: они мило посмеялись и всё. Ну разве может быть гениальным произведение, с такой анекдотичностью? рейтузы своровали! Оказывается, может.
Поразительный по силе момент, когда Емеля переживает ад своей вины.. На одной чаше весов — рейтузы, прости господи, на другой — душа бессмертная и жизнь человека.
И рейтузы перевешивают!!
Смешно? Нет.. страшно. Так и в жизни бывает, когда мерзкая мораль, или обиды, сомнения, гордыня… «в клеточку», перевешивают нашу любовь и право души на Вечность.
Для большинства это — норма, почти божественная.
Так вот, Емеля пропадает на 5 дней и ужасно пьёт. Потом приходит.. как блудный сын.. блудный демон — к богу.
Но он уже смертельно болен. Его болезнь — душа, вина. Его болезнь — Человек. Рождение души.. которая словно бы вырастает в сотни раз, и становится больше и Астафия и его дома и этого проклятого города (если бы только мог поставить рассказ этот на сцене в театре!).
Емеля болеет тоже, 5 дней. Внимательный читатель.. ладно, внимательным быть мало, порой нужно быть чуточку нетрезвым, и с чутким сердцем, подметит кое-что интересное.
Эти 5 дней — евангельский мотив в рассказе. Сумеречная красота рассказа выпрямляется до Евангельской боли и смыслов: почти ангелический размах боли. Исполинский рост ангела.. 5 дней — это пять дней Христа, от его встречи толпой у врат в Иерусалим, с криками Осанна и пальмовыми ветвями, до криков этой же толпы — распни его, распни! Это те самые пять дней из Ветхого завета, которые требовались для поиска жертвенного агнца для заклания.
Это же чистое инферно, которое ранее ещё не встречалось в искусстве: не просто крестный путь Человечества, человечности, или Христа, но — путь демонического, возвысившегося до божественного.
Мне больно, что большинство читателей этого не видят, смотря не на картину — а на рамку.
Как эмпату, с синестезией прекрасного, мне больно от того — как насилуется красота, а этого не видят, не чувствуют боль красоты.
Это удивительно: мы невероятно переживаем и эмпатируем, когда в книгах и не только, видим, как насилуют женщину.
А когда насилуют красоту.. даже — групповое изнасилование, как это часто бывает в рецензиях, мы не видим этого и улыбаемся, спокойно пьём чай и читаем, завернувшись в тёплый плед.
Хотите мистики? Только представьте, что после чтения моей рецензии.. у вас пропадут трусы. Не на вас, конечно, хотя было бы забавно, согласитесь. Это круче чем вытащить из шляпы удивлённого фокусника.. ваши чеширские трусы. Шутка. Я к тому, что вы сейчас прочитали не рецензию — а почти «подселение» души бесприютной, в комнату рассказа Достоевского. Я изнутри зажёг свечу своей души и осветил сумерки рассказа и его тайну. Осветил так, как это мог бы сделать Бальмонт или Пелевин или Галина Юзефович.
Только с одной разницей: мимо этих людей читатели не прошли бы, нежно согрев их своим теплом и вниманием, а к нам… барабашкам и домовым искусства, читатели, относятся свысока, равнодушно, идя мимо нас, сквозь нас, к чему-то пошлому и серому, не замечая нас, словно нас нет, словно мы умерли.
Ещё интересный момент в конце — гоголевская хтонь: Емеля спрашивает на смертном одре: сколько стоит моя рваная шинелька?
Он хочет продать её и искупить свой грех… — воровство рейтуз.
Милый Астафьев, душой растёт вместе с Емелькой: душа пьяницы и пропащего человека, становится звездой путеводной.
Астафьев мило врёт ему: может шинелька стоит и 3 рубля..
А Емеля на одре, верит.. больше того, дивится, что шинелька хорошая, суконная, может и больше стоит.
Тут интересная нравственная парадигма, выходящая на метафизический план: Емеля живёт словно уже в ином мире, Горнем. Его шинелька в дырьях — не стоит и копейки, но он не понимает этого, и его душа и судьбы была в дырьях, но он и этого не замечал раньше. Он словно смотрит взором ангела и вечности, на Шинель, и на душу свою, которые вечно прекрасны, исконны, нетленны, как платоновские идеи, а потому — не имеют цены, они бесценны.
И всё же.. рассказ столь же прекрасен, сколь и экзистенциально страшен, ибо после смерти, призрак Емели.. (напоминаю: 98% читателей не догадаются, что в рассказе есть хоть грамм мистики и что это призрак. Просто у меня есть маленький инфернальный блат: часть моей души - умерла, причём в детстве, после одного трагического.. кошмарного случая, в 6 лет, и у меня поседел висок, я стал сильно заикаться и... видеть ауру людей и животных. С тех пор я вижу и чувствую чуточку дальше "человеческого" и в любви и в искусстве - я могу выходить на связь с душой произведений и умершими писателями. Я не шучу. Представляете, если бы такое сказал Пелевин или Мураками? Это была бы сенсация, толпы журналистов, фотовспышек, интервью.. а тут — это сказал всего лишь «Сашка». Кто-то из вас скажет: может он снова выпил?)
Да, после смерти, призрак Емели, который по всем законам божеским и человеческим, должен стать ангелом, — снова ворует тулуп. По одной простой причине: мы видим мрачнейший сон Достоевского, его сомнение в боге и человеке: даже на том свете, исстрадавшейся душе — одиноко и зябко. Словно на том свете — никого нет, и там так же одиноко, как и дома, в тёмной каморке нашего одинокого героя.
И всё же, даже в этом раю без бога и вечного, русского холода, есть место божественному, ибо призрак Емели словно даёт шанс нашему безымянному герою, на спасение, на любовь: а другого рая и нет в этой глупом и навеки озябшем мире, где люди воруют друг у друга сердца, души и жизни.
86 понравилось
