Желчный Ангел

Вадим говорил о коварности Ангела, о жестокой плате за сбывшиеся желания, о невозможности иметь все и сразу, о человеческой жадности и мелочности.

– Это антинаучно, этому нет объяснения!

– Давай я сделаю тест на отцовство!
– Ни в коем случае, – медленно произнес Вадим, напрягая вены на шее. – Никаких тестов. Мне все равно, кто дотрагивался до тебя помимо меня. Ребенок, вышедший из твоего чрева, будет моим. Только моим. И никто в этом мире не имеет права претендовать на его отцовство…

– Две полоски, – одними губами сказала она.
– Есть! Свершилось! Аллилуйя! – заорал хирург, подхватывая ее на руки и кружа по комнате. – Господи, ты есть! Ты услышал меня, господи!

– Красавец! – воскликнула Маргарита. – Вот это настоящий селф мейд! Держу пари: он через пару лет станет шеф-поваром и откроет своей ресторан. Тот случай, когда горе дает человеку неведомый потенциал.

Вадим вдруг физически ощутил, как хочет сына. Такого же трогательного, безбашенного, сильного, великодушного.

Он понимал, что кто-то играет с ним злую шутку, но не знал, с какой целью и какую мораль должен из этого извлечь.

– Как много любви в твоем саду, Ази! – кричал он восхищенно прямо в ухо Ангелу. – Это лучший из миров, где я бывал!
– Где ты бывал, ребенок? – смеялся Дух, вливаясь в хоровод всеобщей радости. – Ты был-то всего лишь на жестокой Земле, и то два с небольшим года!

Проходя мимо, Азраил распахивал полы шатра, и грешники падали ниц. Ни адское пламя, ни слепящий свет не шли ни в какое сравнение с чудовищным обликом Ангела Смерти. Крылья его, изнутри покрытые выпученными глазами и разверстыми кровавыми ртами, смердели, руки были когтисты, ноги чешуйчаты и склизки. Миллионы языков вырывались из шипящих пастей, обвивали шеи невольников, душили, ломали шеи, сворачивали головы.

… а сейчас лето, возможно, последнее лето на этой планете.
Новости оглушали ее ненавистью, призраком ядерной войны, испытанием химического оружия, беспилотниками, разрушающими мирные дома… Будет ли следующее лето???

Асадов с детства без бинокля различал птицу на горизонте и вместе с тем без лупы видел малейшие цифры на стертой пробе колечка.
«Адамовы глаза, – говорила мама, – от корыта до орбиты».

Нежеланные, случайные, ошибочные. На белые халаты они не обращали внимания. В их жизни было слишком много белого: холодные стены роддомов, казенные простыни и пододеяльники, стиранные в одной громадной машине трусики и маечки. Белый – как цвет тотального неучастия, равнодушия и высокомерия – поглощал все другие краски, убивал личность, нивелировал желания.

«Ооооаааооо, – блаженно выли коты, – ыыыааыыы».
Кошка некоторое время наблюдала за орущими женихами, а потом спрыгнула со скамьи и пошла восвояси. Божественная аналогия была безупречной. За Марго, как за драную кошь, боролись двое мужиков. Столь же изысканно и одновременно дебиловато.

Неожиданно рыжеволосая бестия подарила Адаму дочь. Такую же кукольную девочку, как и Аля. Точь-в-точь похожую на сестру. Зоя будто доказывала миру, что абсолютно самодостаточна и какие-то там мужские гены не могут повлиять на форму и цвет воспроизводимого потомства.

Издали планета была похожа на елочный шар: сине-зеленый, с коричневой карамелью горных хребтов и белыми прослойками льдов, застывшими, словно патока в рыхлой халве.

Твоя жизнь – это твои решения. А другие пусть узнают о них уже по факту.

По обожженным рукам молотила небесная дробь, от боли сводило скулы, но счастье, счастье, счастье, ограненное в грозу, как бриллиант, светилось за грудиной и рвалось наружу к первому лучу солнца.

Командующий грозой, хохоча над грезами влюбленных, подтянул всю свою артиллерию. Ледяные капли, сначала с горошину, потом с фундук, затем с перепелиное яйцо, разбомбили измученный город, добивая остатки цветов в клумбах, мокрых трясущихся собак и совсем уж единичных обезумевших прохожих.