Aprinde-mă

I’ve always been too selfish to let her die.

"Why do you call her 'love'?" James asks. "I've heard you say that before, too. A lot."

My thoughts are on fire.

У тебя нет таких недостатков, которыми не обладала бы я сама, – тихо произношу я. – И если бы я была поумнее, сначала бы подумала о том, как переделать саму себя в лучшую сторону.

Слова, как мне кажется, это такие непредсказуемые существа…
Ни ружье, ни меч, ни армия, ни король никогда не будут иметь больше силы и власти, чем предложение. Меч может резать и убивать, а слова будут пронзать и оставаться в нашей плоти, вгрызаясь в нашу душу. Потом они становятся неким подобием трупов, которые мы понесем с собой в будущее, при этом стараясь вырыть им могилу, но всякий раз нам не будет удаваться отделаться от их скелетов и вырвать из себя навеки.

Adam is a good guy. He really is. But just because he's a good guy doesn't make him the right guy for me.

People can think whatever they like. I don't desire their validation.

— Я так долго ждал этого момента.
— Какого?
— Ты, наконец-то, готова, — говорит он. — Ты, наконец-то, готова дать отпор.

 Не надо жить по формуле «или все – или ничего». Между этими точками есть промежуточные стадии.

Если уж ты собралась сомневаться, делай это умышленно. Если ты собралась ударить кого-то, делай это сознательно. Если ты уж решила проиграть бой – тоже делай это целенаправленно. Везде преследуй свою цель.

– Уорнер ни за что бы не опоздал просто так. На него это совсем не похоже.
– Откуда ты знаешь? – парирует Кенджи. – Ну, сколько времени ты с ним знакома? Пять месяцев? И ты уже считаешь, что хорошо его знаешь? Может быть, он состоит членом тайного джаз-клуба, где поет a cappella, одевается в блестящие жилеты и обожает сам танцевать канкан.
– Уорнер ни за что бы не надел блестящий жилет, – фыркаю я.
– Но насчет канкана ты не возражаешь.

I'm so afraid to speak.

So afraid to move my lips.

I'm so scared that if I move even an inch, my body will snap in half and everyone will see that my insides are made of nothing but all the tears I'm swallowing back right now.

"It's weird, isn't it?" he says.
"What is?"
"If we were naked right now, I'd be dead."

He takes my hand again, and we start walking, two invisible kids in the middle of nowhere.

There’s a strange kind of freedom in the dark; a terrifying vulnerability we allow ourselves at exactly the wrong moment, tricked by the darkness into thinking it will keep our secrets. We forget that the blackness is not a blanket; we forget that the sun will soon rise. But in the moment, at least, we feel brave enough to say things we’d never say in the light.