День, когда я научился жить

Хотя он и обижался на тетку за те страдания, которые причинило ему фальшивое предсказание, но в глубине души сознавал, что только с того момента, как преодолел страх смерти, он начал ценить жизнь, как никогда прежде не ценил. Он наконец-то понял тех людей, которые, переболев тяжелой болезнью, иногда испытывают благодарность к своему недугу.
– Осознание смерти позволяет освободиться от иллюзий, – сказала Марджи. – Человек вдруг понимает, что в жизни почем. И то, что раньше привлекало внимание и отнимало много энергии, отступает на второй план. Кончается слепота, истаивают химеры. И человек позволяет себе быть самим собой, говорить что думает, жить, как ему хочется.
Она поставила чайник и прибавила:
– Жить хорошо означает быть готовым умереть без сожалений.
Джонатан молча кивнул.
– И потом, знаешь, смерть вовсе не так уж страшна. У каждого о ней свои представления, у каждого на этот счет своя вера. Даже если взглянуть с точки зрения представлений религиозных, то гораздо резоннее полагать, что смерть – это просто переход в другое состояние, к другой форме жизни, чем думать, что мы всего лишь материя, которая рассыплется в прах. Даже самые убежденные последователи материалистического видения мира не в состоянии привести ни одного доказательства своим теориям. Но мы, наоборот, имеем бесчисленное количество совпадающих друг с другом свидетельств людей, переживших клиническую смерть. Они все описывают состояние такого блаженства, любви, доброты и света, что никто из них теперь смерти не боится.

– Наше общество испорчено неприятием смерти, – сказала она, не спеша усаживаясь в кресло. – Все делают вид, что ее нет. Чтобы ее назвать, используют какую-нибудь метафору: когда умирает престарелый дядюшка, заявляют, что он исчез, ушел, покинул нас. Говорят, что мы его потеряли, как будто потом сможем его найти где-нибудь на перекрестке или в кондитерском отделе супермаркета.
Джонатан улыбнулся.
– Мы отвергаем все, что приближает нас к смерти, – снова заговорила Марджи. – Мы тщательно скрываем признаки старения, едва они появились. И ценим только молодость с ее преимуществами, мы ею щеголяем, как будто старость – нечто постыдное или пугающее. Даже философы делают себе лифтинг и стараются молодо выглядеть.
Она рассмеялась.
– И тем не менее, когда людей спрашивают, счастливы ли они, в шестьдесят лет утвердительный ответ дают гораздо чаще, чем в двадцать.

– За рулем хуже всего старики. Шея у них не гнется, и они не могут обернуться, когда подают назад, и не смотрят по сторонам, когда поворачивают. Спрашивается, чего им не сидится в домах престарелых?
Официантка принесла кофе.
Джонатан несколько секунд внимательно смотрел на Майкла, потом наклонился и понизил голос:
– Когда у меня болит шея, я тоже не могу ее повернуть.
– Невезуха.
Джонатан доверительно продолжал все тем же приглушенным голосом:
– Я сам иногда паркуюсь из рук вон плохо и не вписываюсь. А иногда я проглатываю слова, когда говорю, и меня никто не понимает. На самом деле… у меня полно недостатков: я часто пугаюсь, я вовсе не храбрец. Я часто сомневаюсь в себе, мне недостает напора. Я…
– Зачем ты мне все это говоришь? – прервал его Майкл, явно смущенный такими признаниями.
– И я хочу тебе признаться: я вовсе не перфекционист. Ненавижу отделывать каждую деталь, и, между прочим, когда мне лень, я все откладываю, откладываю, пока это не становится проблемой. И еще: чтобы что-то сделать, времени мне требуется раза в три больше. И я ничего не могу с этим поделать. Глупо, правда? И мне не хватает терпения – я быстро завожусь. Например, когда Хлоя капризничает, я на нее кричу, а потом сам жалею. И еще я…
– Но… зачем ты мне все это говоришь?
– А еще у меня болит в…
– Но у тебя есть и достоинства…
Джонатан замолчал и выпрямился.
– Да, – сказал он, широко улыбаясь, – и достоинства у меня тоже есть.

Джонатан не заметил, как удар его все-таки настиг. Изменения в заработке напрямую зависели от суммы его сделок. Меньше наработал – меньше заработал. Нельзя же сразу получить все.
Ну, что поделаешь. О том, чтобы работать как раньше, не могло быть и речи. Такой подход утратил для него смысл. Он испытывал огромное удовлетворение оттого, что чувствовал себя порядочным и полезным людям. Быть стоящим человеком – большая гордость. Невозможно повернуть назад после того, как потерял годы, чтобы понять, казалось бы, очевидную вещь: ощущение счастья и спокойствия приходит изнутри. Внутренний комфорт – вот ключ к проблеме. Надо понять, кто ты есть, и быть самим собой постоянно, отказываясь быть другим.
Да, в деньгах он проигрывал. Но деньги перестали быть для него мотивацией. Как и для всех, кто видит уже конец собственной жизни. Только фараоны тащили с собой на тот свет свое богатство. Ко всем же остальным земным людям приходит понимание, что если виден уже последний день, то все, что занимало нас раньше, теряет всякий смысл и не от кого ждать ни помощи, ни поддержки.

Он хорошо знал: сожаления по поводу сделанного выбора ни к чему не приведут. Такова жизнь: по ней, как вехи, расставлены наши ошибки, и эти ошибки имеют право на существование. Они, несомненно, приносят свою пользу, несмотря ни на что. Принимать. Философия Марджи приводила к прощению. Принимать – это особое искусство жить.
Конечно, жалко бросать работу как раз в тот момент, когда она начала для тебя обретать смысл, но ему по-прежнему хотелось верить. Жизнь слишком коротка, чтобы жаловаться на разочарования, и он это знал, как никто другой. Жизнь – это непрерывное движение: каждый миг все изменяется, и сопротивление этим изменениям может привести только к беде. А идти вперед, обновляться и, в конце концов, ценить все, что происходит, помогает вера в жизнь. Он пока не знал, что станет делать дальше, но у него впереди еще было время. На бумажную писанину уйдут долгие недели, и он решил, что останется на месте до последнего дня. Он сохранит, насколько это возможно, тот порыв, что совсем недавно его воодушевил, и станет выполнять свои обязанности так, как он теперь это понимал.

В свои семь лет она сохранила еще черты маленького ребенка, каким была совсем недавно: те же круглые щечки, те же ямочки, что появлялись на них, когда она улыбалась. Какое счастье – находиться рядом с ней и видеть, с каким аппетитом она ест. Теперь он сожалел о тех годах, когда он слишком много внимания уделял работе в ущерб семье. Анжела была права, упрекая его за это. А он не желал соглашаться и возражал, что с головой уходит в работу только ради нее. Ради их будущего. Так оно и было, но нельзя прожить настоящее дважды. Утраченные мгновения утрачены навсегда. Хорошо еще, что он сейчас отдает себе в этом отчет. Хлоя была еще ребенком, и он решил наслаждаться каждой минутой общения с ней, будь это хоть два дня раз в две недели.

– Прекрасно выглядишь, – с легкой завистью заметила Анжела. – Я уж и не знаю, кто был тот идиот, который говорил: «Здоровье – в работе».
Уже два дня Джонатан словно витал в облаках. Его вдохновили разговоры с Марджи, и он вновь обрел вкус к жизни. Теперь он по-другому видел мир, и ему казалось, что он принимает участие в каком-то необыкновенном, загадочном приключении. Он не мог бы сказать точно, надолго ли, но сейчас он смаковал магию каждого мгновения. Как только его взгляд пересекался с чьим-нибудь взглядом, останавливался на цветке, на дереве или на птице, ему сразу хотелось улыбнуться.
– Похоже, тебе стало лучше, – произнес Майкл таким тоном, словно упрекал.
– Да, у меня все отлично.
Майкл отпил глоток.
– Прирост доходов нашей фирмы резко упал с тех пор, как ты ушел, – сказал он.
Джонатан с улыбкой смотрел на своих коллег. Черты и выражение их лиц, глаз, их движения – все говорило об их жизни, с ее страхами и надеждами. И за этими чертами Джонатан угадывал, какими оба были в детстве, как вырастали и взрослели, сохраняя при этом какую-то частицу самих себя. И это делало их очень трогательными.
Джонатан вдруг понял, что возможность посмотреть на них вот так, по-настоящему, выпадала ему очень редко. Ведь обычно мы скользим глазами по лицам, не замечая деталей, просто не обращая на них внимания.
– Какое удовольствие – видеть вас! – сказал он весело.
Оба покосились на него исподлобья. Потом Майкл первым прервал молчание:
– Когда ты намерен вернуться к работе?
Но Джонатан еще не спустился с облаков.
– Жизнь…
Майкл и Анжела быстро стрельнули в него глазами, дожидаясь, чем он закончит фразу.
– …прекрасна. Жизнь прекрасна.
Анжела с хрустом разгрызла редиску.
– А у тебя не найдется других столь же глубоких мыслей?
– Жизнь прекрасна, но никто не отдает себе в этом отчета. Вглядись в редиску, которую ты грызешь. Разве она не чудо? Нет, ты взгляни… взгляни на нее по-настоящему… Она заслуживает, чтобы ею полюбоваться перед тем, как схрумкать, и поблагодарить за то, что она позволила нам себя схрумкать.
Оба компаньона уставились на него с неописуемым изумлением.
Джонатан глубоко вздохнул и пожал плечами, давая понять, что описать то, что он сейчас чувствует, невозможно.
– Я действительно думаю, что… жизнь фантастична, и, что бы там ни говорили, несмотря на кризис, мы живем в потрясающую эпоху.
– Ты так рассуждаешь, потому что ты в отпуске, – сказала Анжела.
– Нет, правда… вдумайтесь: когда делаешь передышку и дистанцируешься от всего, то простая возможность сесть как хочешь, где хочешь и выбрать еду, какую хочешь, воспринимается как нечто невероятное, а?
– Да что на тебя нашло?
– Нет, серьезно… если со стороны взглянуть на лестницу истории человечества, то жить в мирной стране, свободно передвигаться, есть любую еду, какую закажешь, просто щелкнув пальцами, – это нечто необыкновенное! Нам это кажется банальностью, а на самом деле это невероятная роскошь!
Майкл и Анжела перестали жевать и с тревогой глядели на Джонатана.
– Принимая сегодня утром душ, я говорил себе, что достаточно повернуть кран – и польется вода. Отдаете себе отчет? Да это само по себе уже чудо! Я поверну кран – и польется вода. Хочу холодную? Идет холодная. Хочу горячую? Идет горячая. Понимаете? Дальше: стало темно? Я нажимаю кнопку – и зажигается свет!
– Перед этим лучше вытереть насухо руки, – заметил Майкл.
– Да вы хоть понимаете? Короткое движение пальца – и загорается свет! Этому надо бы радоваться каждый раз! Мне холодно – я нажимаю на другую кнопку, и в доме включается отопление. Если вдуматься – разве это не чудо?

Когда бредешь без цели, время тянется медленнее. Культура сиюминутности и сверхбыстрых реакций, в которой мы существуем, приводит нас к тому, что мы словно бы нигде не существуем. Когда же мы идем пешком, то снова погружаемся в то время, которым живет природа, Вселенная, космос. Это время жизни. Время, в котором воссоединяешься с самим собой.
В этот чудный вечер воздух был сладок и нежен, и Джонатан чувствовал себя легко и радостно. К нему вернулось то чувство благодарности, которое он обычно испытывал во время прогулок. Благодарности к жизни и красоте мира, к аромату ветра и такому прекрасному закатному свету, когда солнце медленно клонится к горизонту, прежде чем скрыться из виду.
Былые заботы казались ему далекими, как и прежние несбывшиеся желания, давние утраты и разочарования. Важным осталось только ощущение, что ты живешь. Сколько же времени он не знал этого ощущения, но теперь оно ожило, и за это он чувствовал бесконечную благодарность жизни.