— Подождите, мы еще не закончили. Моему сыну двадцать три года. Позавчера он высказал мне все, что думает о том, как дурно управляет страной наше правительство. Америка разобщена сильнее, чем когда-либо прежде, неравенство усугубляется, власти ни перед чем не останавливаются. Не буду продолжать, потому что он и меня не пощадил. Я сознаю, что его критика вполне обоснованна. Мои друзья с редким упорством ведут к упадку все: программы образования, здравоохранение, экологию, правосудие, гражданские свободы. На прошлой неделе третий человек в государстве хвастался, что провел налоговую реформу, благодаря которой учительница сможет зарабатывать на полторадоллара в неделю больше. Пол Райан получил полмиллиона долларов от братьев Кохов, могущественных промышленников, заплативших благодаря ему на полтора миллиарда меньше налогов. Я не жалуюсь, потому что, подобно всем магнатам в стране, выигрываю от этой реформы и никогда не имел таких доходов, как в этом году. Поэтому я поставил перед сыном следующую проблему: какой будет его реакция, когда я как банкир лишу его дома, машины, медицинской страховки, увеличу стоимость обучения его детей, установлю потолок его зарплаты, вообще уволю, чтобы заменить более выгодной, чем он, машиной, — короче говоря, поставлю крест на всех его надеждах на достойную жизнь? Он взбесится и будет меня презирать? Он ответил, что и то и другое уже происходит. Но его бешенство ничего не дает, оно прибавляет ненависти и безнадежности в этом мире, только и всего. Мне наплевать на такие эмоциональные реакции, пусть даже вызванные благородными порывами, они нисколько не мешают нам все сильнее закабалять его поколение. Мы все прибрали к рукам: промышленность, торговлю, сельское хозяйство, банки, даже информацию, мы давно скупили политические партии.
— Зачем вы так унижаете сына?
— Чтобы он перестал воображать, будто его бесплодная мораль превращает его в хорошегочеловека. Чтобы меньше думал, меньше мутил воду, чтобы берег силы, ел, пил, любил, поменьше возмущался и бунтовал.