Цитаты из книги Perfect

Я увидела ту полную старуху, с которой мы вместе были в доке, – она все так же пыталась руками прикрыть свое тело, униженная, растерянная, она рыдала, совершенно одна, посреди разразившегося безумия. Потом к ней подошла другая женщина, они плакали вместе, держась за руки. Рядом мальчишка, на вид моложе меня, долговязый, кожа да кости, не боец. Женщина взяла его за руку, так они втроем и стояли, словно на общей молитве. Там и сям люди, группы людей, пытались заговаривать со стражами, что-то доказать. И я видела, как нарастает гнев и уже недалеко до столкновения.

Поверх криков толпы он продолжал, обращаясь главным образом к телекамерам: – План подготовлен, и новое правительство сразу начнет его осуществлять. С уверенной, спокойной улыбкой он смотрел в камеру. Мне вспомнилось, как такой же улыбкой он ободрял меня в прошлой жизни. Все будет хорошо, Селестина. Когда я впервые встала на водные лыжи. Когда Арт впервые сел за руль. Когда я собиралась с духом, чтобы попробовать устрицы. И когда умерла мама Арта мы вернулись с похорон, Арт рыдал, я обнимала его, а Креван остановился на пороге и вот так же поглядел на нас. Всегда его взгляд ободрял меня: «Все будет хорошо, Селестина». И сейчас, когда толпа разразилась гневными воплями, когда Креван сошел с помоста и его длинный плащ развевался за его спиной, и Арт в изумлении поплелся следом за отцом, и стражи надвинулись на нас, выставив перед собой щиты, занеся дубинки, ожидая бунта, – и сейчас я чувствовала, как струятся по щекам напрасные слезы. Нет, ничего не будет хорошо. Не может быть хорошо.

И все улыбались, все утирали слезы, а мама, брат и сестра и еще какие-то люди, которых они сумели собрать и организовать, аплодировали нам. Я поняла вдруг, что тут, у ворот замка, собрались не только родные и близкие Заклейменных: вон ребята из школы Тобиаса, они вышли на протест, как и собирались, и Тобиас с ними, бунтует против организации, где работает его мать. Мама протянула мне руку, и я ухватилась за нее на ходу. Страж кинулся нас растаскивать, но мы держались крепко, смотрели друг другу в глаза, едва могли смотреть от слез. – Я люблю тебя, маленькая. Я так тобой горжусь! – еле выговорила она. И, собравшись с духом, громче: – Выше голову, Селестина! Выше голову – все! Мы пришли поддержать вас. Я вздернула подбородок. Так и пойду. Мы расцепили руки.

– Мне нравилось одеваться в бабушкино платье, – пресерьезно заявил Леннокс и тут же расхохотался. – Шучу-шучу. Я создал сайт знакомств, чтобы мужчины могли без проблем изменять женам. Мы все гневно уставились на него. – Это твой был сайт? – Лицо Моны исказила гримаса. – Ну ты и задница. – Миллион клиентов. Совершенно легально. У меня и «феррари» появился, и что угодно. – «Феррари» конфисковал Трибунал? – Фергюса явно больше всего заинтересовала судьба автомобиля. – Нет. Жена отсудила при разводе. Мы так и покатились со смеху. – Что ж, поделом тебя заклеймили, – сказала Мона, однако мы видели, что это она не всерьез.

– Я не сумела бросить курить, когда забеременела. – Корделия заговорила громко, чтобы все наши слышали. – Мамочки в престижном пригороде Мэдисон-Мидоу были возмущены. Они устроили свой частный Трибунальчик и вынесли мне предупреждение. Но я не сумела бросить. Меня поймали на восьмом месяце беременности, я курила в форточку в туалете на благотворительной распродаже выпечки, и они дружно решили заявить на меня. Я умоляла подождать до родов, чтобы девочка не считалась Порочной с рождения, чтобы у меня ее не отняли. Заклейменной матери-одиночке новорожденного ребенка не оставляют на воспитание. Они все согласились подождать – все, кроме одной…

– Я сбежала со своим учителем английского, – вдруг ни с того ни с сего заявила Мона. – Что? – Я резко обернулась. – Прямо смотреть! – скомандовал страж. – Ты спрашивала, как я заработала Клеймо. Когда мы еще только познакомились. Я тогда тебе не сказала. Мне было пятнадцать, я удрала со своим учителем английского. Ему было двадцать девять. Мы поженились. Я думала, нам это сойдет с рук. Не сошло. Было во всех новостях. Меня объявили в розыск. Нас поймали. Его посадили в тюрьму, а меня, поскольку я была несовершеннолетней, заклеймили.