The Cleft

Мы восседаем в безопасных местах арен, чавкаем и хлюпаем, наслаждаемся разносимыми по рядам лакомствами и зрелищем, смертью опасных зверей по заранее заготовленному графику, но когда-то все они несли нам смерть. Мы, римляне, народ гордый, слабостей своих признавать не любим, но, возможно, наши вопли и аплодисменты на аренах выдают нас. Мы наслаждаемся безопасностью в рядах арены, а перед нами умирают животные, доставленные из Африки, из восточных пустынь. Никто не сбежит из клеток внизу, на арене, каждый умрёт под нашими взглядами, нам на потребу - но мало кто из зрителей вспомнит о том, что когда-то все было наоборот.

Постыдные периоды истории — не единственный вид информации, утаиваемой в секретных хранилищах.

Здесь следует объяснить, что это утаивание, причесывание, подавление истины началось, когда утвердилось мнение, будто период враждебности миновал и наступило единение: одна раса, один народ. Зачем ворошить неприглядное прошлое? Лучше прийти к соглашению — а любое соглашение предусматривает сглаживание и утаивание разногласий, — что материалы взрывного характера безопаснее всего хранить в надежных местах, не доступных ни для кого, кроме доверенных хранителей.

Все мы понимаем, что существует столько версий изложения событий, сколько

рассказчиков. Какое-то событие подлежит регистрации, запоминанию. Значит, следует прийти к согласию, кто определит, какую версию, ту или эту, следует запомнить. Запоминаемое должно быть обкатано и отрепетировано. Но ведь сколько может быть этих репетиций! И какими спорами они при этом сопровождаются… Чья версия изложения останется в памяти? И вот наконец чья-то версия принимается и приводится к виду, в котором она ни у кого не вызывает заметных возражений.

Марона всегда читала Хорсе нотации, как ребенку. Кто их знает, может, он и в действительности был ее сын. Женщины никогда с мужчинами иначе и не разговаривали. Все время грызня да ругань. Да и как с ними иначе-то? Вот, мальчики погибли в схватке. Марона прибыла, естественно, во гневе праведном, набросилась на вождя. Они, мужчины, оставляют годы труда — роды, выхаживание, выкармливание, воспитание — женщинам, не интересуясь детьми, пока те малы, а потом забирают выросшего ребенка, хлоп — и нет его. Мгновенно перечеркнуты многие годы упорных трудов.

В наши дни от римских матрон публично таких речей не услышишь. Они восхваляют успехи своих сыновей на полях сражений. Ни разу я не слышал упреков такого рода, что, мол, вот, растили-растили, чтобы потом в легион, под вражьи мечи да стрелы… Но келейно римским мужьям подобное выслушивать приходится, в этом я тоже имел случай неоднократно убедиться.

Мы можем оглянуться в прошлое, представить себе молодых людей, сидящих вокруг большого костра, попытаться разгадать, как люди, всматривавшиеся в живые языки пламени, на протяжении столетий и не помышляли приручить огонь, а потом вдруг взяли и приручили.
Или все же не вдруг? Может быть, все-таки постепенно, поэтапно? Что вызывает такого рода изменения, превращение невозможного в возможное, даже в необходимое? Размышления на темы такого рода приводят к нарушению душевного равновесия, изгоняют сон и заставляют сомневаться в самом себе.
За время моей жизни вещи, невозможные ранее, неоднократно становились повседневной банальностью. Почему? Задумывались ли эти древние люди, как и по какой причине пламя, виденное ими ранее в лесу, стало частью их быта? Об этом хроники молчат.