Цитаты из книги That Hideous Strength

- Ты поскорей бросай эти всякие "для того", "не для того". Я тебе добра желаю. Писать ты умеешь, за то и держим.

• По-видимому, произошло недоразумение, - заявил Марк. Он был все же не так тщеславен, чтобы намек на литературные таланты компенсировал пренебрежение к его научной значимости. - Я не собираюсь заниматься журналистикой. А если бы собирался, то должен был бы познакомиться получше

• Тебе что, не говорили? Мы вне политики.
• Мне столько говорили, что я совсем запутался, - признался Марк. - И все-таки, я не пойму, как можно вести вне политики газетную кампанию. В конце концов, печатать статьи будут или левые газеты, или правые.
• И те, и другие, сынок, - разъяснила Фея. - Ты что, совсем глупый? В левых газетах борьбу против нас назовут происками правых, а в правых газетах - происками левых. Если хорошо повести дело, они сами переколотят друг друга. Короче говоря, мы вне политики, как и всякая истинная сила.
• Не думаю, что вам это удастся, - возразил Марк. - Во всяком случае, в тех газетах, которые читают культурные люди.
• Щенок ты, честное слово, - усмехнулась мисс Хардкастл. - Ты что, не понимаешь? Как раз наоборот!
• Простите?
• Да твоими культурными как хочешь, так и верти. Вот с простыми - с теми трудно. Видел ты, чтобы рабочий верил газете? Он свое знает: всюду одна пропаганда. Газету он читает ради футбола и происшествий. Да, с ним тяжело, попотеешь. А культурные - раз плюнуть!.. Они уже готовенькие.

• Что ж, я один из них, - улыбнулся Марк, - но вам не верю.
• Да ты посмотри! - наступала Фея. - Ты вспомни свои газеты! Выдумали ученые язык попроще - кто его только не хвалил! Обругал его премьер-министр - и пожалуйста - угроза национальной культуре! А монархия? То, се, пережиток, а когда этот самый отрекся от престола, одних монархистов и печатали. И что же? Перестали газеты читать? Нет. Образованный зачахнет без своих образованных статеек. Не может. Привык.

Если он это сделает, воплотится ад. Дурные люди, ползающие сейчас по маленькой планете, обретут состояние, которое прежде обретали лишь по смерти, и станут прямым орудием тёмных сил. Природа станет им рабыней, и предел положит лишь конец времён.

Никаких нравственных соображений у Марка сейчас не было. Он не стыдился своей жизни, он сердился на нее. Он видел, как сидит в кустах, подслушивая беседы Миртл с Памелой и не разрешая себе думать о том, что ничего интересного в них нет. Он видел, как убеждает себя, что ему очень весело со школьными кумирами, когда ему хотелось погулять с Пирсоном, которого так больно было бросить. Он видел, как прилежно читает похабщину и пьет, когда тянет к лимонаду и классикам. Он вспоминал, сколько сил и времени тратил на каждый новый жаргон, как притворялся, как ему что-то интересно или известно, как отрывал от сердца почти все, к чему был действительно привязан, как унизительно уверял себя, что вообще можно общаться с теми, школьными, или с теми, в Брэктоне, или с теми, в ГНИИЛИ. Делал ли он когда-нибудь то, что любил? Хотя бы ел, пил? Ему стало себя жалко.

В обычных условиях он бы свалил на что-нибудь вину за эту пустую, нечистую жизнь и успокоился. Но сейчас ему ни припомнилась ни система, ни комплекс неполноценности, в котором виноваты родители, ни нынешнее время. Он никогда не жил своими взглядами, они были связаны лишь с тем внешним обличьем, которое сейчас с него сползало. Теперь он знал, о том не думая, что он, и только он, выбрал мусор и битые бутылки, пустые жестянки, мерзкий пустырь.