Записки социал-демократа

Когда нас начали выводить из вагона, чтобы на очищенном от публики перроне вы­ строить в ряд по два и представить собравшимся высоким чинам, девочка сидела на руках отца с сжатыми губками и озиралась, как волчонок. И вдруг в момент, когда все приготовления к шест­вию, — нас должны были отправить пешком в пересыльную тюрьму, — были кончены, и к нам, окруженным конвоем с шаш­ками наголо, подошла кучка чиновников и высших офицеров, де­вочка, смотря прямо в глаза нашему толстому полковнику, сказа­ла громким и необычайно злым голоском: «А мы тебя повесим!».
Надо признаться, что в пути, когда «Белуга», — так мы прозвали полковника за его размеры и дикий голос, — запре­щал г-же Юхоцкой прогуливать на станции ребенка, и послед­ний начинал капризничать, мы всегда его утешали тем, что ко­гда-нибудь накажем «Белугу» высокой виселицей.
Всем стало конфузно. Но «Белуга» выручил. Весь лоск со­ скочил с этого весьма корректного и надушенного экс-гвар­ дейца, попавшего, как нам поведали солдаты, в конвойную ко­манду за убийство жены из ревности. «А мы вас также», — прорычал он и внезапно растерялся. Нам стало весело, и мы дружно расхохотались.

Газет рабочие не читали, поэтому не только о жизни Западной Европы, но и о проявлениях общественности в поли­тических центрах самой России имели довольно смутное пред­ставление. И то, что говорит «Манифест» о взаимоотношениях разных классов и их социальном характере, не вызывало в моих слушательницах сколько-нибудь знакомых ассоциаций. Пом­ню, как одна из них спросила у меня раз: верно ли то, что в «Манифесте» говорится о нравах буржуазии, об ее распущен­ности, политической продажности, об исчезновении в ней ре­лигиозного благочестия? Немедленно вопрос был подхвачен и развит другими слушательницами, которые сказали, что, по их наблюдениям, напротив, буржуазия отличается строгостью и патриархальностью нравов, искренним благочестием либо культурным свободомыслием, трудолюбием и т. п. и в этом от­ношении выгодно отличается от пролетариата, который и в ре­месле, не говоря уже о фабриках, отличается противополож­ными качествами. Из беседы выяснилось, что другого «бур­жуа», кроме своей хозяйки, нередко выбившейся из работниц или являвшейся по своему бытовому положению интеллигент­кой, мои портнихи вообще почти не знали. Представить себе эту мелкую буржуазию в виде класса, подчинившего себе об­щественную жизнь и властвующего над народом, они не мог­ли, и все, что говорилось в «Манифесте» о буржуазии, они должны были относить к некоему «тридевятому царству, триде­сятому государству».

Я направился к квартире Р., на Васильевском острове, тща­тельно обдумывая, как повести щекотливый разговор, и волну­ясь при мысли о встрече. Внезапно предо мной оказался сам Р., только что выходивший из дома. Забыв все, я радостно схватил его руку и стал дружески трясти. Это непосредствен­ное выражение чувства сильно подействовало на Р., и он, бледный, растерянный, воскликнул: «Юлий Осипович, голуб­чик, ведь, я вас крестом выдал» (помню это странное, никогда мне после не попадавшееся выражение). Этот оборот дела при­вел меня самого в еще большее смущение, — по своей природе я всегда питал отвращение к патетическим сценам, — и я, чув­ствуя, что сам растроган, стал успокаивать своего собеседника:
«Не надо об этом, А. Г., я понимаю, что вы не имели злого умысла». Но в порыве самобичевания он продолжал, говоря, что он не мог не знать, что оговаривает человека, против кото­рого у жандармов не было улик, но что он находился под влия­нием рыданий своей матери, которую проклинал в самых су­ровых выражениях. Малодушно, боясь по-мальчишески расплакаться, я нашел в себе силы сказать, что я вполне удовлетворен его объяснением и прошу его больше не возвра­щаться к этому эпизоду.

Бравый жандарм торжественным тоном заявил: «Ну-с, я вам скажу, что вы делали. Такого-то числа на такой-то кварти­ре собрались с Радиным, Виноградским и Ризенкампфом и ре­шили оттиснуть на гектог брошюры Кеннана и Цебрико­вой. Такого-то числа вы снова собрались там-то, и, когда вы уходили, Радин, провожая вас, поручил вам на лестнице до­быть гектографские чернила, что вы обещали сделать».
Сведения все были верны. Излагая их, Кузубов заглядывал в лежавшее перед ним «дело» и, казалось, читал из него целые фразы. Очевидно было, что он имел перед собой чье-то показа­ние. Окончив свое изложение, он торжественно взглянул на ме­ня своими свиными глазками. Мысли замешались в моей голо­ве. Инстинкт самосохранения подсказал мне: «не поддавайся сомнению, не думай», но где-то в закоулках мозга уже соверша­лась некоторая работа догадки о том, кто же мог сообщить эти лишь в тесном кругу самих участников известные подробности.
Напряжением всей своей воли я гнал от себя всякую мысль о том, что кто-либо из товарищей мог вступить на путь призна­ния. Я как будто чувствовал, что в этом положении неопытного юнца лицом к лицу с двумя ловкими ищейками утрата хоть на минуту доверия к товарищам подвергнет жестокому испытанию собственную мою стойкость. И услужливый разум спешил под­ сказать софистический, но успокаивающий довод: если бы они знали что-нибудь от кого-либо из наших, они назвали бы мне его, показали бы мне его показания. Но в то же время усилием воли инстинкт самосохранения удержал на устах срывавшийся уже задорный вопрос: скажите, кто давал это показание? Я бо­ялся этого вопроса, боялся ответа на него, — вернее, боялся собственного состояния в момент, когда правда или видимость правды предстанет предо мной. И, схватившись мысленно за первую попавшуюся гипотезу («за стеной комнаты Радина кто-нибудь нас подслушивал»), упорно, в ответ на повторные увещания жандарма и еле сдерживаемые злобные настояния прокурора, отвечал на тему «знать не знаю, ведать не ведаю».

Я испытывал чувст­во какой-то неловкости оттого, что вон бородатые люди, воору­женные револьверами и шашками, с торжественно-серьезным видом возятся около меня, безусого студентика, который зани­мался мечтаниями о революции и который еще очень и очень неуверен в том, способен ли он причинить действительные не­приятности и подлинное зло этим бородатым врагам. Одновре­менно самолюбие подсказывало мне тягостное сомнение: а что, если мой юный, мальчишеский вид и явная житейская невин­ность побудят этих врагов обращаться со мной соответственным образом, со снисходительной насмешкой, которая подобает по отношению к некрасовскому герою, который не то «хотел раз­рушить государство», не то «инспектора побить»?
Но бородатые люди в мундирах при револьверах обращались со мной весьма серьезно, и если и без всякой торжественности, то с деланно серьезным видом, бережно передавали меня из рук в руки, как несомненный сосуд преступности. И я успокоился.