Цитаты из книги Уолден, или Жизнь в лесу

«Таких сейчас никто не носит». Я погружаюсь в раздумье, пытаясь добраться до сущности и уяснить себе, кем мне приходятся эти Никтои почему они так авторитетны в вопросе, столь близко меня касающемся?

Взгляните, как он дрожит и ежится, как вечно чего-то боится, — он не бессмертен и не божествен, он раб и пленник собственного мнения о себе, которое он составил на основании своих дел

Сколько раз встречал я бедную бессмертную душу, придавленную своим бременем: она ползла по дороге жизни, влача на себе амбар 75 футов на 40, свои Авгиевы конюшни, которые никогда не расчищаются

12 подвигов Геракла кажутся пустяками в сравнении с тяготами, которые возлагают на себя мои ближние. Тех было всего 12, и каждый достигал какой-то цели, а этим людям никогда не удается убить хоть какое-нибудь чудовище или завершить хотя бы часть своих трудов

Я жду от каждого писателя простой и искренней повести о его собственной жизни, а не только о том, что он понаслышке знает о жизни других людей: пусть он пишет так, как писал бы своим родным из дальних краев

В торговле мне нравится смелость и предприимчивость. Она не воздевает молитвенно руки к Юпитеру. Я вижу, как эти люди ежедневно делают свое дело бодро и отважно, делают даже больше, чем предполагают, и приносят, быть может, больше пользы, чем сами могли бы сознательно придумать.

Если человек не шагает в ногу со своими спутниками, может, это оттого, что ему слышны звуки иного марша?

По утрам вода на мелких местах обычно нагревается быстрее, чем на глубоких, хотя, может быть, и не так сильно, а за ночь быстрее остывает. День как бы воспроизводит в миниатюре весь год. Ночь — это зима, утро и вечер соответствуют весне и осени, а полдень — лету.

Я так далеко удалился в великий океан одиночества, куда впадают реки общества, что ко мне большей частью приносило только лучшие их отложения.

Когда наша беседа переходила на более возвышенные и важные темы, мы постепенно отодвигали стулья к противоположным стенам, но и тогда нам не хватало места.

Под моей кровлей бывало одновременно до двадцати пяти и тридцати душ вместе с их телами, и всё же мы часто расходились, не ощутив, что очень приблизились друг к другу.

Если зазвонит колокол, зачем спешить на его зов? Прислушаемся сперва, что это за музыка.

То, что зовется смирением, на самом деле есть убежденное отчаяние.

Один фермер говорит мне: "Нельзя питаться одной растительной пищей, из чего тогда образовываться костям?", - и вот он посвящает часть своего дня тому, что благовейно снабжает свой организм сырьём для построения костей; а сам, между тем, шагает за плугом, за своими быками, которые хоть и вскормлены растительной пищей, а тащат через все препятствия и его,  и его тяжёлый плуг.

Мне дали пару ее "крыльев", которые я храню до сих пор. Никаких перепонок на них нет. Некоторые считали, что она была помесью с летягой или другим лесным зверьком, и это вполне вероятно, потому что натуралисты сообщают о гибридах куницы и домашней кошки, способных производить потомство. Это была бы подходящая для меня кошка, если бы я решил обзавестись кошкой отчего бы поэту не иметь крылатой кошки впридачу к крылатому коню?

Зато меньше людей приходило по пустякам. Самое расстояние от города отлично отсеивало моих гостей.

А мы большей частью придаем значение только внешним и преходящим обстоятельствам. Вот в чем причина нашей растерянности.

единственный выход для людей и для страны заключается в строжайшей экономии, в более чем спартанской простоте жизни и стремлении к высокой цели.

У меня получился, таким образом, теплый, обшитый и оштукатуренный дом, десять футов на пятнадцать, с восьмифутовыми столбами, с чердаком и чуланом, с большим окном на каждой стороне, с двумя люками в полу, с входной дверью на одном конце и кирпичным очагом - на противоположном.