Отнюдь не будучи имперцем-русофилом, Тарковский не был и западником – ни «правым», ни «левым». Он не вписывался ни в какую догматическую систему ценностей. Европейский опыт, присовокупившийся к российскому, оказался для него не менее горьким. И «Ностальгия», и «Жертвоприношение», которые не без оснований считаются духовными завещаниями режиссера, несут на себе печать напряженных отношений с миром продюсерского кино, уступают по художественной силе фильмам, снятым на родине в подцензурных условиях.
Главное же – переместившись в Европу, Тарковский еще острее ощутил кризис человечности, приближение заката цивилизации – во всяком случае, той ее формы, что достигла своей высшей точки в середине ХХ века. Он особенно отчетливо увидел, что культура маргинализируется и опрощается, теряет свою сакральную роль и гуманистическую основу.
И дело не в самой культуре, а в тех глубинных основаниях, на которых она зиждется. В речи, произнесенной в 1984 году в Лондоне, Тарковский озвучил свою оценку состояния современного человечества. «Мы не знаем, что такое любовь, мы с чудовищным пренебрежением относимся к себе. Мы не понимаем, что значит „возлюбить самого себя“, даже стесняемся этого, потому что думаем, что любить себя – значит быть эгоистом. Это ошибка». И тут же: «…мне совершенно ясно, что я должен относиться к своей работе не как к свободному творчеству, а как к поступку, как к вынужденному акту, когда уже работа не может приносить удовлетворение, а является каким-то тяжелым и даже гнетущим долгом. Честно говоря, я никогда не понимал, как художник может быть счастлив в процессе своего творчества. Или слово это неточное? Счастлив? Нет, никогда. Человек живет не для того, чтобы быть счастливым. Есть вещи гораздо более важные, чем счастье».