Мстивий

– Какого рода шифр?
– Без понятия. – Он постучал по компьютеру. – Просто экран для ввода пароля.
Митч издал звук, похожий на приглушенный смех.
– Ох уж это правительство. Ладно. Делай ровно то, что я тебе говорю…
Он начал говорить на иностранном языке – по крайне мере, так оно звучало, – но Дом сделал как велено, и через три мучительные минуты на экране появилась зеленая надпись «ДОСТУП РАЗРЕШЕН». Он вошел в систему.

– Ты знаешь, сколько раз умер? Мы говорим о трех-четырех рецидивах или дюжине…
– Сто тридцать два.
Лицо доктора обмякло.
– Это… невозможно.
Виктор сухо посмотрел на него:
– Уверяю, я вел подсчет.
– Но это же дикая нагрузка на тело. – Дюмон покачал головой. – Ты не должен быть жив.
– В этом одновременно и суть, и загвоздка нашей проблемы, не так ли?

Привязанность была неприятной штукой, пагубной, как сорняки.
Он должен был уйти, прежде чем она вообще пустила корни.
– Скоро вернусь, – сказал он, поворачиваясь к двери.
Сидни поймала его за руку.
– Будь осторожен, – попросила она.
«Вот же зануда», – сказал себе Виктор, но положил ладонь ей на макушку.
– Осторожность – это просчитанный риск, – сказал он. – И я в этом очень хорош.

Митча Тернера мучило дурное предчувствие.
Временами оно накрывало его, как другие страдали от мигреней или дежавю.
Иногда оно было глухим, абстрактным ощущением неправильности, что кралось, словно ночь, медленно, но неизбежно. Иногда оно вспыхивало внезапно и резко, как боль в боку. Митч не знал, откуда предчувствие являлось, но знал, что надо прислушиваться

Ей надоело играть по правилам других людей. Надоело прятаться. Если живешь в темноте, там и сдохнешь. Но стой на свету, и людям будет намного труднее заставить тебя исчезнуть.

– Без обид, сэр, но вы не очень хорошо выглядели минуту назад.
– Я немного болен.
Херня, подумала Джун. Судороги – это болезнь. То, что она видела пять минут назад, иначе как смертью не назовешь.

Джун предпочитала работать в одиночку. Что, заметьте, было не то же самое, что быть одиноким

– Мир не черно-белый, – ответил Стелл. – Иногда есть другие варианты.

Это было волнующе, знать, что жизнь на данный момент не в ее собственных руках. Знать, что, если Джонатан отвернется, щит упадет, и ее убьют.
Но иногда нужно просто немного верить.

– У моего мужа была поговорка. Знание, может, и сила, но деньги способны купить и то, и другое

Люди могут видеть очень много и ни во что не верить

Время странно двигалось для Дома.
Или, по крайней мере, он странно двигался во времени

Доминик обвел взглядом группу.
Он не ожидал, что станет легче – не хотел, чтобы стало легче, – но это случилось. Удивительно, как быстро человек к чему-то привыкает, как быстро странное становится обыденным, необычайное нормальным.

Эли покачал головой. Виктор не понимал – никогда не поймет, – что это не вопрос веры или науки. Они неразрывны.

Способности носили гиперспецифический характер и определялись не только тем, как погиб человек, но и причиной его желания жить.

– Родители Виктора – гуру тренингов.
– Родители Виктора, – поправил Виктор, – бумагомаратели.
Энджи рассмеялась, тихо и ласково.
– Ты иногда такой чудак.
– Только иногда? – спросил Виктор. – Надо лучше стараться. – Его голубые глаза остановились на Эли. – Нормальность переоценивают.

Эли был популярен, нравился людям, но всегда старался держать дистанцию. Подпусти человека слишком близко, и он увидит швы на тщательно выстроенном фасаде, едва уловимое, но постоянное притворство. Лучше быть дружелюбным, но не дружить.

– Сколько мне можно у вас пожить?
Глаза Лизы расширились от удивления. Ее лицо было открытой книгой – так обычно говорили люди. Эли никогда не понимал этого выражения, пока не посмотрел на Лизу.
– Сколько хочешь, – ответила она. – Это теперь твой дом.
Эли не знал, что сказать. Он жил отрезками в несколько дней, недель, но на самом деле не жил. Теперь его будущее простиралось на месяцы, годы.
Эли улыбнулся, и на этот раз почти искренне.