Человек без свойств. В 2-х томах

У него было свойственное простым людям чувство, что образованным следовало бы отрезать язык.

Директор Ллойд-банка Фишель был охотник пофилософствовать, но не более десяти минут в день.

...она управлялась клерикально, но жила в свободомыслии. Перед законом все граждане были равны, но гражданами-то были не все.

Такая широта и всеядность редко сопровождаются собственной продуктивностью; но и тут Арнгейм составлял исключение. Раз или два раза в году он удалялся в свое имение и записывал там заметы, опыты своего ума. Эти его книги и статьи, составлявшие уже внушительную серию, пользовались большим спросом, достигали больших тиражей и переводились на многие языки; ведь к больному врачу доверия нет, а в том, что может сказать человек, сумевший о себе позаботиться, должна же, наверно, быть какая-то истина.

похоже, что и мир, несмотря на весь содержащийся в нем ум, находится в таком родственном идиотизму состоянии; этот вывод даже напрашивается, когда пытаешься понять происходящие в мире события в их совокупности.

Вы хотите знать, как я ухитряюсь знать каждую книгу? Сказать вам могу одно: потому что я их не читаю! <...> Секрет всех хороших библиотекарей состоит в том, что из всей доверенной им литературы они никогда не читают ничего, кроме заглавий книг и оглавлений. «Кто вникает в содержание, тот как библиотекарь пропал! <...> Он никогда не охватит взглядом всего!»

Многие ответы предшествуют своим вопросам, как спешащий человек развевающимся полам своего распахнутого плаща.

Если надо любить ближнего как себя самого и даже если любишь его как нельзя больше, то в сущности это всё-таки обман и самообман, потому что просто нельзя чувствовать вместе с ним, как болит у него голова или палец. Это нечто совершенно невыносимое – невозможность действительно принимать участие в том, кого любишь, и нечто совершенно простое. Так устроен мир.

Он сооружал бастион мыслей против неё, зная, что в определённом месте этого бастиона есть маленькая задвижка: стоит потянуть её – и всё будет затоплено и погребено чувством. И думал он непрестанно, в сущности, об этой задвижке.

Истина всегда посередине, а это сегодня все забывают, поголовно впадая в крайности.

Тут нечего объяснять. Если я о чём-то говорю, что оно абсолютно такое, а не другое, то это ведь и значит, что я не могу этого объяснить!

Праздная с виду живость сестры потрескивала в его одиночестве, как огонёк в холодной печи.

Если булавка падает на пол в пустой комнате, то в возникающем от этого шуме есть что-то несоразмерное, даже безмерное. Но то же самое происходит и тогда, когда пустота лежит между людьми. Тогда не знаешь – кричишь ли ты или стоит мёртвая тишина.

Так уж оно, видно, устроено. Каждую минуту мы вращаемся среди установлений, вопросов и требований, зная только последнюю их частицу, и, стало быть, настоящее непрестанно захватывает прошлое; проваливаясь, если можно так сказать, глубже, чем по колено, в подвал минувшего, мы воспринимаем это как самое что ни на есть настоящее время.

Чувствовали то трепетно-нежное единение душ, которое возникает оттого, что два человека глядят друг на друга, проскальзывают в волны, невидимо играющие в голове и груди другого, и в миг, когда они уверены, что понимают друг друга, чувствуют, что каждый носит другого в себе и неотделим от него.

Душа принимает лишь то, что относится к ней; в известном смысле ей уже заранее известно всё, что она узнаёт.

Насколько убедительным могло быть сердце перед падением, настолько же унылым бывало оно после него.

Люди умеют, увы, прятать необыкновенные переживания так глубоко в трюм корабля своей жизни, что и не замечают их никогда.

Последние месяцы казались ей долгим плаванием, когда тебя неимоверно швыряют вверх и вниз волны, причём повторяются они однообразно, и поэтому она уже почти не различала, что было раньше, а что позже.