Тихий Дон. Том II

- Чудно все это как-то... - Григорий допустил коня к воде и, глядя на Аксинью, грустно улыбнулся. - А я, Ксюша, все никак тебя от сердца оторвать не могу. Вот уж дети у меня большие, да и сам я наполовину седой сделался, сколько годов промеж нами пропастью легли... А все думается о тебе. Во сне тебя вижу и люблю доныне. А вздумаю о тебе иной раз, начну вспоминать, как жили у Листницких... как любились с тобой... и от воспоминаний этих... Иной раз, вспоминаючи всю свою жизнь, глянешь, - а
она как порожний карман, вывернутый наизнанку...

Еще с вечера нагрела ему мать три чугуна теплой воды, а жена приготовила чистое белье и лучшие шаровары с мундиром. Григорий - брат его однокровник - и отец обмоют отныне не принадлежащее ему, не стыдящееся за свою наготу тело. Оденут в праздничное и положат на стол. А потом придет Дарья, вложит в широкие, ледяные руки, еще вчера обнимавшие ее, ту свечу, которая светила им обоим в церкви, когда они ходили вокруг аналоя, - и готов казак Петро Мелехов к проводам туда, откуда не возвращаются на побывку к родным куреням.

Пантелей Прокофьевич стругал под навесом сарая доски на гроб. Бабы возились в горенке около не приходившей в память Дарьи. Изредка оттуда слышался чей-нибудь резкий истерический всхлип, а потом ручьисто журчал голос свахи Василисы, прибежавшей "делить" горе. Григорий сидел на лавке против брата, крутил цигарку, смотрел на желтое по краям лицо Петра, на руки его с посинелыми круглыми ногтями. Великий холод отчуждения уже делил его с братом. Был Петро теперь не своим, а недолгим гостем, с которым пришла пора расстаться. Лежит сейчас он, равнодушно привалившись щекой к земляному полу, словно ожидая чего-то, с успокоенной таинственной полуулыбкой, замерзшей под пшеничными усами. А завтра в последнюю путину соберут его жена и мать.

...И помалу Григорий стал проникаться злобой к большевикам. Они
вторглись в его жизнь врагами, отняли его от земли! Он видел: такое же
чувство завладевает и остальными казаками. Всем им казалось, что только по
вине большевиков, напиравших на Область, идет эта война. И каждый, глядя
на неубранные валы пшеницы, на полегший под копытами нескошенный хлеб, на
пустые гумна, вспоминал свои десятины, над которыми хрипели в непосильной
работе бабы, и черствел сердцем, зверел. Григорию иногда в бою казалось,
что и враги его - тамбовские, рязанские, саратовские мужики - идут,
движимые таким же ревнивым чувством к земле. "Бьемся за нее, будто за
любушку", - думал Григорий.

Дед два дня молча поглядывал на встревоженно-счастливую Наталью, жевал, двигал пучками белых с прозеленью усов; потом, видимо, смягчился.

• Наташка! - окликнул как-то.

• Ты чего же, внучушка, рада небось? Ась?
• Я и сама не знаю, дедуня, - призналась Наталья.
• Ну-ну...Не дождалась, поганка, покеда я помру, тогда бы и замуж вышла... Без тебя горькая мне будет жизня.

• Ты, дед, может, ишо сто годов проживешь, а она будет дожидаться? Штукарь ты добрый.

Мирону Григорьевичу в душе Гришка нравился за казацкую удаль, за любовь к хозяйству и работе. Но ему казалось обидным отдать дочь за жениха небогатого и опороченного дурной славой.

• Работящий паренек и собой с лица красивенький... - нашептывала по ночам ему жена, поглаживая его засеянную веснушками и рыжей щетиной руку, - а Наталья, Григорич, по нем чисто ссохлась вся... Дюже к сердцу пришелся.

• Отвяжись, репей! Выдавай хучь за Пашу-дурачка, мне-то что? То-то умом бог обнес! "С лица красивенький"... - косноязычил он. - Что, ты с его морды урожай будешь сымать, что ли?