Госпожа Бовари

В детстве она прочла «Поля и Виргинию» и долго потом мечтала о бамбуковой хижине, о негре Доминго, о собаке Фидель, но больше всего о нежной дружбе с милым маленьким братцем, который срывал бы для нее красные плоды с громадных, выше колокольни, деревьев или бежал бы к ней по песку босиком, с птичьим гнездом в руках.

Все эти великие артисты жгут свечу с двух концов; им нужна беспутная жизнь, чтобы возбуждать воображение. Но они умирают в больнице: в молодости-то не были достаточно умны, чтоб делать сбережения.

... и она уже испытывала то чувство трусливой покорности, которое для многих женщин служит вместе и наказанием, и выкупом за супружескую измену.

Будущее казалось темным коридором, в конце которого была крепко запертая дверь.

А она в это время думала о том, что настал конец всем обманам, всем подлостям, всем бесконечным вожделениям, которые так истомили ее.

Госпожа Бовари мать за весь день не проронила ни звука. С ней не посоветовались ни относительно наряда невесты, ни относительно распорядка свадебного пиршества; уехала она рано

... он испытывал то полное счастье, какое доставляет мелочная, скромная работа, занимающая ум легкопреодолимыми трудностями и успокаивающая душу окончательными осуществлениями, после которых нечего больше желать.

It was about this time that the widow Dupuis had the honour to inform him of the ''marriage of Monsieur Leon Dupuis her son, notary at Yvetot, to Mademoiselle Leocadie Leboeuf of Bondeville.'' Charles, among the other congratulations he sent him, wrote this sentence-
''How glad my poor wife would have been!''

''But why,'' asked Bovary, ''does that gentleman persecute her?''
''No, no!'' she answered; ''he is her lover!''

Besides, Emma felt a satisfaction of revenge. Had she not suffered enough? But now she triumphed, and the love so long pent up burst forth in full joyous bubblings.

Then she recalled the heroines of the books that she had read, and the lyric legion of these adulterous women began to sing in her memory with the voice of sisters that charmed her. She became herself, as it were, an actual part of these imaginings, and realised the love-dream of her youth as she saw herself in this type of amorous women whom she had so envied.

Never had her eyes been so large, so black, of so profound a depth. Something subtle about her being transfigured her. She repeated, ''I have a lover! a lover!'' delighting at the idea as if a second puberty had come to her.