Дети Воинова. Коммунальные конфорки

В очередной раз решила почитать отечественную прозу. Выбрала эти «два в одном» романа, сулившие нечто детское, ностальгическое, ленинградское, когда и небо было голубее, и трава зеленее, и решетка Летнего сада красивее. Получила же, фактически, сборник еврейских баек и семейных анекдотов – не самый мой любимый жанр. Реалии еще куда ни шли и были даже частично узнаваемы, а вот стилистика слегка коробила, казалась перегруженной, вязкой, и – главное – несколько нарочитой. Автору, возможно, казалось, что она пишет очень остроумно и со знанием дела, но мне почему-то откликалось как защитное ёрничество, и я как-то отстранялась от текста, не находя в нём ничего, что могло бы отозваться в душе. Конечно, любовь к ушедшим родственникам и собственному детству у каждого проявляется по-разному, но можно ли вообще «в одну телегу впрячь» трогательную собственную ностальгию по былому и откровенный стёб?

Ожидаемой светлой грусти по собственному ленинградскому детству у меня не случилось, а юмор автора оказался не совсем органичным – довольно однообразным, плоско частушечным, а местами и пошловатым. Но справедливости ради надо сказать, что изредка я все же не могла удержаться от хихикания в двусмысленных ситуациях, но все равно всё казалось избыточным, приукрашенным именно ради красного словца: «все они красавцы, все они герои», а из авторских комментариев следовало, что из хулиганов и серых мышек с улицы Воинова непременно вырастали знаменитые пианисты, прекрасные врачи, великие педагоги, спортивные легенды, успешные дипломаты и пр., в общем – сплошь нерядовые товарищи. Из-за этого во все эти нарративы мне почему-то не очень верилось, они казались слегка сомнительными, как юмор бородатых анекдотов или карикатур, и немного жаль было их прототипов, если они, конечно, реально были, а не являли собой собирательные образы. Но вcе свои сомнения я, как обычно, списала на этнический колорит.

Что в итоге? Несмотря на то, что многое в этих сюжетах было от меня очень далеко и даже чуждо, я не могу сказать, что книга мне совсем уж не понравилась. Что-то в ней было притягательно-музейное (музей истории советского еврейского быта?), что позволяло эмоционально врастать в это повествование, в эту семью, в это непохожее и одновременно похожее на мое чужое детство. Дух времени, наверное. Он особенно чувствовался в первой части. Вторая часть цепляла меня уже меньше во многом из-за мелких повторов и притчевых вставок, завершающих главы. Была в них своеобразная и, в общем, совсем не литературная, человеческая искренность, печаль по неповторимому и безвозвратно ушедшему укладу тогдашней нехитрой жизни и неожиданный внутренний позитив, ведь вот же они мы – те самые дети и внуки тех самых времен, тех родителей, тех бабушек и дедушек с их тогдашними традициями семейственности и общежития, с коллективным «мы», с верой в простые истины и с незаурядной силой духа, свойственной всем представителям поколений нищеты по сравнению с поколениями скуки. Из таких ни за что не могли бы вырасти скуфы и милфы.

В каком-то смысле это оказалось для меня поучительной книгой, и я извлекла из нее тот же урок, что и главный герой: «Крепче жизнь держи за узду / И никогда не ахай, / И если тебя посылают в *, / Ты посылай на *!». Жаль, что не извлекла его раньше, могло бы не раз пригодиться, но лучше поздно, чем никогда.