— Для тебя и котел в аду уже, наверное, готов. — Вертинский ущипнул Тат за бок, отвлекая ее от самолюбования.
— Ты хотел сказать — трон? — высокомерно улыбнулась она, кусая губу в предвкушении шоу.

Дрейк на секунду замерла, подняла на Криса взгляд. Ему не приходили в голову сравнения цвета ее глаз с кофе или шоколадом, но если бы Крис подумал об этом, то сравнил бы глаза Дрейк с чем-то алкогольным, высокоградусным: поначалу горько, но если распробуешь — опьянеешь мгновенно.

Не претендовала. Это создавало определенные риски в его плане. Потому что ни на что не претендуя, она ничего ему не была должна.

— Молодец, — одобряюще хмыкнула она. — У меня вот нет амбиций. Только несбывшиеся детские мечты.
— Я думаю, иметь амбиции не обязательно, — пространно протянул Вертинский. — Часто они рождаются лишь из желания кому-то что-то доказать.

Татум была здесь и сейчас с ним, Вертинский видел это, чувствовал. Она не вспоминала о бывших, не представляла на его месте другого, не думала о том, как выглядит. Она была соткана из смелого желания, ее хотелось касаться.

Она не стеснялась себя. Наслаждалась своей наготой, появляющимися складками на животе, когда подгибала колени, обхватывая ногами его торс; своим размазанным макияжем от беспорядочных поцелуев парня, легкой небритостью ног — он сам пришел раньше, чем обещал. Она наслаждалась им и собой, и это сносило парню крышу.

Крису нравилось, что Тат не пыталась быть милой или женственной, не закусывала губу, хотя кусала их постоянно, не наматывала локон на пальчик и не стреляла глазками.
Не строила из себя лицемерную недотрогу — таких он быстро ставил на место. Дрейк просто делала что хотела и как хотела. Ей не нужно было одобрение парней или подруг, не нужна компания для самоутверждения, и ей, похоже, точно не нужны были сантименты. Она состояла из сарказма и страсти, и ему это нравилось.

Сейчас от самоубийства удерживают только дьявольское упрямство и врожденный сволочизм. Такого удовольствия я бывшим друзьям не доставлю. Буду жить, гнить им назло. Потому что выживание — лучшая месть.

Сейчас Дрейк не выглядела отстраненной: он был полностью в ней, в прямом и переносном смысле — Крис был в ее взгляде, стонах, в ее рычании и царапинах на плечах. Он был в ее мареве засосов на шее — он был Пикассо, а она — его чистым холстом. Она жила сейчас, в данную секунду, не задумываясь о том, что было раньше и что будет позже, отдавалась на сто двадцать процентов случаю и ему — Крису Вертинскому.

В нас заложена вера в счастливый исход, когда нам будут петь лесные зверушки, а экран затемнится со словом «конец», а дальше... Дальше все будет приторно хорошо.
Но в жизни титров нет — в жизни в руке канцелярский нож и новые шрамы на теле, потому что мы верим в хеппи-энды и не собираемся рисковать, беря в руки бритву.

Татум перевела сосредоточенный взгляд на парня. В темноте его глаза отдавали теплым светом, похожим на тот, что греет котлы грешников в аду. Харизма парня была порочной, манящей, но Дрейк больше не велась на это. Ломка от человека намного сильнее, чем от веществ. А Тат попрощалась с зависимостями.

— Ты бесподобна.
— Я знаю, но спасибо, что напомнил, мне приятно. — Татум почувствовала, как теплеет на сердце. —Увидимся?
— Да, думаю, на выходных.
— Окей. И подумай о том, что я сказала, — вкрадчиво напомнила Татум суть их диалога. — Сделай свое прошлое помощником, а не палачом.

В каждом возрасте свои прелести, но в молодости еще и чужие.

Люди боятся того, чего не понимают, -  философски заключила Надя. - Ты непонятная. А чтобы понять тебя хоть немного, надо быть достаточно смелым, чтобы пробраться сквозь твои, как ты говоришь, язвительность, жесткость и отстраненность.

Одно горе проходит сквозь тебя, другое застревает внутри.