На ближних подступах

— Не мне судить, товарищи, как мы, партизаны, воевали. Мое дело отчитаться перед вами. И вот я докладываю. Нами уничтожены почти 300 гитлеровцев, в том числе 34 офицера и полковник. Взорваны четыре танка и несколько десятков автомашин с живой силой врага, боеприпасами и горючим. Уничтожено пять мостов. Сорок раз мы перерезали связь врага, 68 раз минировали дороги. Ну, конечно, не все мы могли сосчитать и записать, товарищи…
После паузы секретарь райкома чуть повысил голос:
— Но это, друзья, теперь уже прошлое. Отныне нам предстоит трудиться в тылу Красной Армии. Вы сами видели пепелища и развалины. Родина нас не оставит в беде, но очень многое мы должны сделать сами. Нам предстоит крепко работать и много думать. И делая неотложные дела, мы уже теперь должны готовиться к весеннему севу…

— Что пригорюнился, Алексей Васильевич? — мягко спросил Бормотов. — Не положена начальству молчаливая грусть. Вот в песне — тогда другое дело.
Горячев понял. Он подпер кулаком и другую щеку, глядя в стол, вполголоса начал: «Шумел, горел пожар московский…»
Голос у Горячева сочный, довольно сильный. И оттого что он сдерживает его, приспосабливает к глухому помещению землянки, от этого песня приобретает зовущую силу. Бормотов тоже тихо прилаживает свой голос, поет вместе. И после первого куплета песня незаметно обрастает новыми голосами. Песне уже тесно в землянке, она рвется наружу, во вьюжную лесную темень. Даже партизаны, которые легли спать, приподнялись на нарах, сели, поют. Единственный женский голос — Евдокии Степановны четко выделяется в хоре мужских голосов. И сквозь дела минувшие Родины, о которых песня, прорываются к партизанам голоса их матерей, жен, дочерей. Видят они опять совсем недавнюю человеческую жизнь, ради которой пойдут и на бой и на смерть. Сильный голос Горячева становится еще осторожнее, чтоб даже ненароком не оттеснить, не приглушить единственный женский голос.

Спели и «Глухой неведомой тайгою» и «Врагу не сдается наш гордый „Варяг“». Потом наступила тишина. Задумчивая, но не тяжелая. И начались разговоры, как обычно. Будто не было глухого леса вокруг, вьюги, недоедания…

— У людей боевое настроение. Его надо закрепить. Делом.
— Есть у меня план, — задумчиво проговорил Проскунин. — Надо сегодня ночью…
И командир с комиссаром стали обсуждать план боевой операции. Одной из тех, о которой не найдешь сведений ни в каком архиве, но которая в цепи тысяч и тысяч других боевых дел составила пусть крохотное, но все же звено. В гуле великих сражений, как одиночные винтовочные выстрелы, растворялись мелкие боевые эпизоды; но они не исчезали бесследно, а, сливаясь вместе, ускоряли приближение гибели оккупантов.

— Чер-рт! — И, зло сплюнув, спросил неожиданно: — Бежим, значит, Александр Иванович? Если просто, по-человечески, — бежим?
— Нет! — твердо сказал Бормотов. — Не верю я в это «просто по-человечески». Нет их на свете, просто человеков. Не водятся. Я вот, к примеру, человек, но еще и советский. А еще коммунист, секретарь райкома. И ухожу я тоже не от простого человека, а от фашиста, от гитлеровского солдата. Между нами война насмерть. А на войне всякое бывает — и отступление, и оборона, и наступление. Вот так я хочу думать…

— Граната, ребятки, — сила. Пять фашистов — можно сладить. Танк — подобью. Кроме самолета в небе, с этим оружием я на все могу пойти. Но граната любит точность и хладнокровие. К примеру, я кидаю ее из своего окопа в окоп фашиста. Ну, кинул. А фашист ее хвать — и назад, в мой окоп. Так я лично этого не допущу. Я гранату встряхну и, прежде чем кинуть, подержу ее в руке. Но тут время надо чувствовать. Или другой случай. Я и фашист на открытом месте, скажем в десяти метрах. Можно мне гранатой его? Можно. Но умеючи. Во-первых, ямку для себя заметить, во-вторых, упасть вовремя. Тогда осколки тебя не заденут, а разлетятся, как им и положено, веером вверх.

— Ты хорошо сделал, что махорки принес, — сказал Толя. — А я вот зря так… спорил. На Халхин-Голе воевал, медаль «За отвагу».
— Да, такую медаль зря не дадут! — Володя вздохнул…
Милые, скромные пареньки! Медаль «За отвагу» вы считали недосягаемой вершиной славы. И хорошо. Недооценить себя не так уж страшно.
Орден Ленина — Толе Шумову.
Орден Красного Знамени — Володе Колядову.
Так через несколько месяцев решили ваши современники.
Имена ваши присвоить школе, где вы учились. Так пожелали люди через двадцать лет.