Антиравинагар

Государство  —  это психический каркас,  вырабатывающий  законы  как  намотки,  как  целлофановые  пленки  для теплиц,  в которых прорастает  мышление.  Государство  — это мельтешащий свет  и повторы,  дрожащий и расслаивающийся как занавеска воздух.

Память, как сон, высвечивает ценные  сгустки и  прячет посторонние  фрагменты.

Жить  так,  чтобы не умереть  зимой. 

У  меня нет  доверия к  тому,  что называется  традицией, такое  чувство,  что  настоящая  традиция  заперта  в  подвале, а взамен выставлено нечто фантомное, похожее на запертое,  если смотреть  сбоку,  но сильно приспособленное под корыстные нужды.

Жизненность  проявляется  через  труд.

Подошел к коту и вгляделся в его зеленые глаза. Глаза как глубокие колодцы с волшебной водой.

Оказаться у кого-то  дома,  когда никого  там нет.  Это похоже  на  проникновение  в  тело,  в  жуткую  детальность, в секреты,  в пугающие ощущения чужой жизни

Зачем отдыхать? Зачем отдыхают  вообще? Устают  жить.  Это от  страхов.  А  от  страхов не избавиться сидением в пустоте, так еще больше устанешь.

Пока едешь,  можно не задумываться о смысле.  Так выстроены роуд-мувиз и роуд-сториз,  просто  движешься и в этом  движении есть  ритм,  о смысле  можно будет  говорить, когда приедешь, а пока  так.

Глаза голубей направлены в себя,  и клюют  они не землю,  а свою внутренность.  Вороны могут  заклевывать голубя,  разрывая его плоть,  а сородичи будут  рядом бродить  и не обращать  внимания. Кажется,  они не связаны между собой, не имеют никаких чувств. Но в один момент  случается  щелчок,  сгребающий  всех в  охапку. Голуби взмывают  единым  телом,  образуя ровное,  гигантское Нечто,  вращающееся в воздухе.  Сущности, безразличные  друг  другу мгновение назад,  сливаются в цельном сознании.

М.  Е.  говорил,  что не  любит  птиц,  что они как маленькие  динозавры.  Если приблизить  их  лица и  тела,  можно впасть  в ужас от  ощущения иного.  Особенно если птица начнет  кричать,  раскрывая  на  тебя  свой  клюв,  вглядываться или ввинчиваться,  воспринимая  тебя как пространство,  в  которое  можно  входить.  Может  ли  такое случится,  что птица распознает  в  тебе свою память  и попробует  к ней  дотронуться? Ты же не можешь  мыслить себя куском чьей-то памяти. А кто-то может.

Айны  считали,  что  филин  своим  уханьем  предупреждает  людей  об опасностях.  Они сажали филинов, кормили, поили, а затем отправляли в  другие миры с посланиями, задушив их.

Ближе к утру,  когда невроз мира становится невыносимо звонким,  птицы начинают  кричать.  Они не общаются,  а кричат  от  внутренней боли,  от  осознания себя. 

Это наш дар: быть везде, помнить и забывать, совершать круговые движения, ждать. А еще наша тайна в том, что мы мыслим ритуал. Лес внутри коридора, внутри комнаты, внутри вообще, возвращающийся лес.

Миф подсвечивает дорогу ритуала. Без мифа придется бродить во тьме. Ритуал проживает миф. Миф как светильник.

Миф становится светильником через доверие.

Утро мира наступает вместе с действием мифа.

У меня нет доверия к тому, что называется традицией, такое ощущение, что настоящая традиция заперта в подвале, а взамен выставлено нечто фантомное, похожее на запертое, если смотреть сбоку, но сильно приспособленное под корыстные нужды.

Если помыслить сакральное пространство как набор ощущений пространства вообще, как путь по пространству с первых мгновений до последних, высказывание «всякие мысли о пространстве есть мысли об алтаре» обретает четкость. Человек своим существованием строит алтарь.

Однажды ты заявишь о смыслах. Тогда и случится неприятное. Окажется, что ты ничего не понимаешь.