Цитаты из книги Вихорево гнездо

Когда-то в детстве она искренне верила, что есть такие спины, за которыми можно спрятаться от всего на свете. Задержать дыхание, закрыть глаза и не смотреть, как нескончаемой чередой мчится вокруг беспокойный, пугающий мир. Уткнуться в любимую ямку меж лопаток, греть об нее лоб, вдыхать родной запах и ни о чем не думать. Знать, что тебя никогда не дадут в обиду. Теперь осталась лишь одна спина — своя. И та давно не расправляла плеч от навалившегося груза.

Горький дым впитывался в волосы и одежду. Горький вкус сводил язык и горло. Даже кончики пальцев и те горчили. Людвиг не курил фруктово-табачных смесей и не вдыхал сладостный аромат. Ему мнилось, ежели ты саморазрушаешься, то странно получать от сего действа удовольствие. Разрушение должно нести привкус горечи. И сожаления.

По-настоящему страшные вещи случаются не в темных чащах с голодными зверьми, а в маленьких домиках с тюлевыми занавесками. По-настоящему страшные вещи порой делают по-настоящему нестрашные люди. И самое страшное, что эти нестрашные люди отнюдь не считают, будто они творят страшные вещи. Для некоторых ужасы так же привычны, что солнце, которое встает по утрам. И как с такими быть?

Жить и помирать положено порядочным людом. А порядочный люд делает, что велено. Порядочному люду не пристало думать своей головой. Это, вон, непорядочный люд вечно надумывает себе не весть чего, а после вытворяет беспредел! Не живется им, дуракам, как положено. А кем положено? Да, фейри его знает! Фейри, к слову, не знают. У них почивай свои порядки. И над людскими они потешаются в голосину.

Знаешь, в чем соль? Вы, грешные, в поисках искупления приносите проку, куда больше праведно живущих.

— Есть оборотни по рождению, а есть обращенные по проклятию. — А ты? — А я по дурости. — Значит, по проклятию, — кивал Людвиг, черкая пометки очередные.

На закате дня, когда последний луч солнца прячется за линией горизонта и ветер холодит разгоряченную кожу, мир кажется тихим и спокойным. Но древние земли не спят. Они не ведают покоя, полнясь голосами тех, кто в них когда-то пал. Голосами тех, кому в них суждено пасть. Если ты довольно смел, чтоб не затыкать уши, то скоро услышишь их зов. Но помни: не отзывайся!

Легко быть лучшим, когда ты единственный.

Он носит фонарь, что способен осветить кромешную тьму. Он развешивает вихоревы гнезда на ветки деревьев, как игрушки в сочельник. Он хранит клубок нитей за пазухой там, где могло быть сердце. Он дует в манок, подзывая рогатого зверя. Он открывает свои двери тем, кого больше никто не пустит на порог. Он любит сломанные вещи. Трещины и сколы. Но Он их никогда не чинит…

У Пыли тьма дел. И тьма обступила мельницу со всех сторон. А с Козлиной реки крадется туман. Пыле неспокойно. Пыля знает верное лекарство: открыть шкаф. Раздвинуть вешалки со скудными нарядами. И достать самую теплую и любимую шаль. Вдохнуть ее запах. Накинуть на плечи, впитать колючее тепло и занять себя работой. У Пыли тьма дел. Пыля ждет ту, что сейчас бродит во тьме. Пыля ждет.

Глупый мальчик бежал по дорожке. У глупого мальчика подкосились ножки. Вдруг упал с дорожки, переломал ножки. Заплутал он в чаще. Выл он от несчастий. Звери облизнулись, звери усмехнулись. Глупый, глупый мальчик, порванный на части.

И все, о чем мог молодец думать пред своим расстрелом, как мало в жизни ел. Нажрал бы себе брюхо, глядишь, и впрямь не прошла бы пуля навылет. А нынче какие шансы?

Словоохотливый убийца — горе в семье. Когда люди усвоят, что нужно сперва прибить, а уж потом толкать речи за упокой?

Позабыл Охотник все наказы брата своего: не тот охотник хороший, который убивает, а тот, который бережет и охраняет.

Все меньше Охотник бывал дома и все чаще пропадал, промышляя отстрелом народца скрытого. Истреблял фейри и не примечал, как меньше человека оставалось в нем самом. Так они и сошлись: тот, в ком жила тварь, и та, кто жила в твари.

Раз, два, три, четыре, пять… Фейри вышла полетать. Крылом небо разрезает, Да добычу примечает.

Но Охотник не дурак, Он в засаде битый час. Буду резать, буду бить, Дай же только подстрелить!

Раз, два, три, четыре, пять… Не спастись, сколько ни плачь. Дробь пробьет лихое тело, Не успела, не успела!

Сердце вновь тебе не сшить, Будешь кости хоронить.

Для «грязной работы» имелась иная порода людей. Людвиг ее отлично знал, как и то, зачем они приходят. Ищущие наживы и власти ходили по тем же следам, что сам парень, оставляя за собой бордовые разводы на березовых стволах. Им хотелось упиться подобием собственной значимости. МакНулли не желал ни наживы, ни власти. Он просто хотел знать. Он просто хотел быть частью мира, в котором ему случилось родиться и до сих пор не случилось познать.

Птица казалась молодцу сразу и больше, и меньше, нежели он себе представлял. Больше — оттого, что находилась столь близко, меньше — оттого, что была мертва. Будто, помимо выпущенной жизни, ушло и что-то еще. Жизнь многое делала больше, но только смерть придавала ей значение.