Приключения среди птиц

Бывает так, что звук, когда-то хорошо знакомый, но забытый и вновь услышанный, оживляет сцены и события прошлого так ярко, что, кажется, в этот момент мы их скорее зрим, чем помним. Кстати, похожим умением обладают и запахи. На самом деле, происходит что-то большее, чем простой взгляд в прошлое, - явленная сцена разворачивается как бы на наших глазах, а параллельно идёт преображение, возвращение к тому "я" - тому забытому "я", - которое мы уже записали в безвозвратные потери, но вот оно снова наше; и на одно чудесное мгновение мы ощущаем себя теми, кем были когда-то за грядами лет и горизонтов, - полными свежести и отзывчивости, с ясными чувствами, восторженными и широко распахнутыми глазами.

И вовсе необязательно быть натуралистом, поэтом или художником, чтобы разглядеть и признать, что лучшее в птицах — всеми нами ощущаемое и нам передающееся чувство свободы и радости. Их бытие —- дикое, вольное, счастливое, совершенно нездешнее — сравнимо с миром ангелов и фей, но теплая красная кровь, но пульсирующее, сродни нашему, сердце, но филигранные чувства и острый разум, но столь же богатая палитра эмоций — как много в них от нас. Кровинушка, сестричка, к вящей славе и радости облаченная в перья: твердые, как кремень, легкие, как воздух, прозрачные, как кисея; и крылья, воспаряющие над нашей сухопупностью.

Как приятно для тела и ума ходить по полям и лесам в ту пору, когда когда цвет земли на глазах преображается под лучами набирающего силу солнца! И как естественно, что в один из таких дней, на повороте года, я назначаю себе праздник любования травой, в которой после долгих зимних месяцев снова наслаждаюсь ей одной, насыщая разум, как во время оно царь Навуходоносор насыщал тело. Вид травы — все, что мне нужно в этот день, я не желаю ничего другого и все прочие предметы, попадающиеся мне на глаза, оправданы лишь настолько, насколько служать траве фоном, создают контраст, либо выгодно ее оттеняют.

Редкая удача свидания с птицей, о которой я так давно мечтал, сличение ее с нарисованным в уме портретом и портретами ее ближайших родственников и, на десерт, включение реального портрета в галерею птиц, размешанную в моем сознании, — в мой храм, в мою главную любовь, — дарят мне чувство радости, вероятно, куда более острое, чем может испытать человек, ничем не скованный. В моем маленьком триумфе я подобен бедному книголюбу, которому иногда, каким-то чудом, удается заполучить вожделенный томик. Листать его, читать его, боже, какое счастье, и что об этом счастье может знать богач с его многотомной библиотекой?