Бессердечный

– Больше всего на свете я хочу для тебя счастья. Ты заслуживаешь счастья.

Она впивается ногтями в кожу моей головы и на этот раз наклоняется для поцелуя, такого нежного, такого бережного.
Бережного, пока не прикусывает мою нижнюю губу, не сжимает мою голову ладонями и не произносит:
— Кейд Итон, если ты меня не разденешь, я сойду с ума и буду прятаться в своей спальне каждую ночь.

Кейд наклоняется вперед и кладет руку на мускулистую шею Чернички, а затем скачет к нему на помощь.
И мне хочется быть этой лошадью. Хочется, чтобы его руки были на мне, а его вес давил мне на спину.

Будто в молодости я нарушал недостаточно правил — но тогда я был слишком занят тем, чтобы быть серьезным, — и теперь эта черта озорства проявляется во мне.
Это совершенно естественно. Уилла - дымовое шоу. Она и святого могла бы соблазнить. А я не святой.

— Часто сюда захаживаешь? — спрашивает Уилла.
— Что? — я слышу «засаживаешь» и понимаю, что мой мозг исказил вопрос, направив его в другое русло, страдающее от нехватки секса.

— А ты правишь железной рукой, папаша Итон.
Я резко вздыхаю, а мои щеки напрягаются от отвращения.
— Так мы зовем моего отца.
С ее губ срывается тихий вздох, и я замечаю, что ее нижняя губа полнее верхней.
— Тогда пусть будет «папочка Кейд».

Мощные руки, широкая грудь и нахмуренные брови. Грязные сапоги. Мускулистые бедра. Живое воплощение ковбойского порно в хмуром виде.

Если ты ни к чему не стремишься, то и не удачу ты не потерпишь.

– Поговорить?
– Да. Знаешь… когда ты используешь рот, чтобы создать слова, которые описывают то, что крутится у тебя в голове.
– Звучит странно. Звучит неловко. Мне это не нравится. Я это не одобряю.

– Ты – один из лучших загонщиков, что я когда-либо видел. Безумно жаль, что ты забросил дело.
Никто не может понять, почему. Мотаться по стране, участвуя в родео, – у меня никогда не было такой опции. Некому было спросить меня, хочу ли я этим заниматься. А ведь я хотел. Я бы с удовольствием занимался родео. Я, черт побери, хороший ковбой. Но долг звал, и этот долг находился здесь, дома. Ранчо. Люк. Семья.

— Прямо там, на дне рождения? — шепотом спрашивает Саммер через маленький столик в «Ле Памплемусе».
Я отпиваю из бокала мимозу и подмигиваю ей:
— На моем счету еще одна спасенная лошадь, Сам. Я практически активист по защите прав животных.

— Садись на бортик, детка. Ты сказала, что я могу смотреть, как ты ласкаешь себя, вспоминая о том, как отсасывала у меня на крыльце. А я знаю, что ты женщина слова.

Кейд
Мне нужно еще минут десять.
Уилла
Есть догадки, в трусиках я сегодня или без?
Кейд
Я сейчас с отцом.
Стояк будет лишним.
Уилла
Без трусиков. Моя киска слишком устала от катаний на твоем огромном шесте.
Кейд
Женщина, ты специально игнорируешь мои инструкции?

— Ты не мой шофер, знаешь ли, — бормочет она, опираясь на мою руку, чтобы спрыгнуть на землю.
– В список проступков твоих бывших - помимо нежелания тебе отлизывать - добавляется еще и то, что они не открывали тебе дверь машины.
Она краснеет и, отстраняясь, отпускает мою руку.
Не касаться рук друг друга будет настоящей пыткой. Я понимаю это по тому, как ее пальцы скользят по моей ладони, словно желая удержать контакт как можно дольше.

Я не назову группу, потому что все, что я вижу, — это очертания чертового пирсинга на сосках.
Она дразнит меня. Напоминает о том, как этот симпатичный бледно-фиолетовый купальник оказался между губами ее киски.
Ревность к купальнику - новое для меня чувство.

– Ты ушла с Кейдом?
– Ага.
– А могла бы остаться со мной! Мы берем такси.
– Не-а, Кейд погорячее. Мы пошли с ним домой...
– Подожди. Ты не шутишь? Даже не знаю, что сказать.
– Спаси лошадь, прокатись на ковбое.