Глубокая книга о человеке. Кто же он такой, этот мистер Гэтсби?
Прежде чем рассказать о нем, нас предупреждают:
– Если тебе вдруг захочется осудить кого-то, – сказал он, – вспомни, что не все люди на свете обладают теми преимуществами, которыми обладал ты.
Он жил в самой большой и великолепной усадьбе на побережье Уэст-Эгга, "с угловой башней, где новенькая кладка просвечивала сквозь редкую еще завесу плюща, с мраморным бассейном для плавания и садом в сорок с лишним акров земли".
Летними вечерами на вилле у моего соседа звучала музыка. Мужские и женские силуэты вились, точно мотыльки, в синеве его сада, среди приглушенных голосов, шампанского и звезд. Днем, в час прилива, мне было видно, как его гости прыгают в воду с вышки, построенной на его причальном плоту, или загорают на раскаленном песке его пляжа, а две его моторки режут водную гладь пролива Лонг-Айленд, и за ними на пенной волне взлетают аквапланы. По субботам и воскресеньям его «роллс-ройс» превращался в рейсовый автобус и с утра до глубокой ночи возил гостей из города или в город, а его многоместный «форд» к приходу каждого поезда торопливо бежал на станцию, точно желтый проворный жук. А в понедельник восемь слуг, включая специально нанятого второго садовника, брали тряпки, швабры, молотки и садовые ножницы и трудились весь день, удаляя следы вчерашних разрушений.
Его многочисленные гости приезжали без приглашения и уезжали, не попрощавшись с хозяином. Дом был открыт всегда и для всех. Еда и напитки были без ограничений. Гости ели, пили и сплетничали о хозяине.
Должно быть, и в самом деле было что-то романтическое в этом человеке, если слухи, ходившие о нем, повторяли шепотом даже те, кто мало о чем на свете считал нужным говорить, понизив голос.
– А мне здесь нравится, – сказала Люсиль. – Я вообще живу не раздумывая, поэтому мне всегда весело. В тот раз я зацепилась за стул и порвала платье. Он спросил мою фамилию и адрес – и через три дня мне приносят коробку от Круарье, а в коробке новое вечернее платье.
– Все-таки обыкновенный человек так поступать не станет, – с апломбом сказала первая девица. – Видно, что он старается избегать неприятностей с кем бы то ни было.
– Мне говорили, будто он когда-то убил человека.
– Я сам слышал об этом от человека, который знает его как родного брата. Вместе с ним вырос в Германии, – поспешил он нас заверить.
– А по-моему, вовсе не в этом дело, – скептически возразила Люсиль. – Скорее в том, что во время войны он был немецким шпионом.
– Ну как же это может быть? – сказала первая девица. – Ведь во время войны он служил в американской армии. – И наше доверие опять переметнулось к ней, а она торжествующе продолжала: – Вы обратите внимание, какое у него бывает лицо, когда он думает, что его никто не видит. Можете не сомневаться: он убийца.
По воскресеньям с утра, ... весь большой и средний свет съезжался к Гэтсби и веселым роем заполнял его усадьбу.
– Он бутлегер, – шептались дамы, попивая его коктейли и нюхая его цветы. – Он племянник фон Гинденбурга и троюродный брат дьявола, и он убил человека, который об этом проведал. Сорви мне розу, душенька, и налей, кстати, еще глоточек вон в тот хрустальный бокал.
Гэтсби стоял на верхней ступеньке мраморной лестницы и с довольным видом оглядывал группу за группой. Смуглая от загара кожа приятно обтягивала его лицо, короткие волосы лежали так аккуратно, словно их подстригали каждый день. Ничего зловещего я в нем усмотреть не мог. Быть может, то, что он совсем не пил, и выделяло его из толпы гостей – ведь чем шумней становилось общее веселье, тем он, казалось, больше замыкался в своей корректной сдержанности. Под заключительные звуки «Джазовой истории человечества» одни девицы с кокетливой фамильярностью склонялись к мужчинам на плечо, другие, пошатнувшись, притворно падали в обморок, не сомневаясь, что их подхватят крепкие мужские руки – и, может быть, даже не одни; но никто не падал в обморок на руки Гэтсби, и ничья под мальчишку остриженная головка не касалась его плеча, и ни один импровизированный вокальный квартет не составлялся с его участием.
А когда гости разъезжались, сам хозяин выходил на пляж, смотрел на воду и протягивал руки вдаль, туда, где мерцал зеленый огонек на чьем-то причале на другом берегу, так, будто хотел коснуться его.
Что же сам Гэтсби рассказывает о себе другим людям?
– Я родился на Среднем Западе в богатой семье, из которой теперь уже никого нет в живых. Вырос я в Америке, но потом уехал учиться в Оксфорд – по семейной традиции. Несколько поколений моих предков учились в Оксфорде.
....
– Из какого же вы города? – спросил я как бы между прочим.
– Из Сан-Франциско.
– А-а!
– Все мои родные умерли, и мне досталось большое состояние…
....
– И тогда я стал разъезжать по столицам Европы – из Парижа в Венецию, из Венеции в Рим, – ведя жизнь молодого раджи: коллекционировал драгоценные камни, главным образом рубины, охотился на крупную дичь, немножко занимался живописью, просто так, для себя, – все старался забыть об одной печальной истории, которая произошла со мной много лет тому назад.
....
– А потом началась война. Я даже обрадовался ей, старина, я всячески подставлял себя под пули, но меня, словно заколдованного, смерть не брала. Пошел я на фронт старшим лейтенантом. В Аргоннах я с остатками пулеметного батальона вырвался так далеко вперед, что на флангах у нас оказались бреши шириной по полмили, где пехота не могла наступать. Мы там продержались два дня и две ночи, с шестнадцатью «льюисами» на сто тридцать человек, а когда наконец подошли наши, то среди убитых, валявшихся на каждом шагу, они опознали по петлицам солдат из трех немецких дивизий. Я был произведен в майоры и награжден орденами всех союзных держав – даже Черногория, маленькая Черногория с берегов Адриатики прислала мне орден. ...
Гэтсби сунул руку в карман, и мне на ладонь упало что-то металлическое на шелковой ленточке.
– Вот это – от Черногории.
К моему удивлению, орден выглядел как настоящий. По краю было выгравировано: «Orderi di Danilo, Montenegro, Nicolas Rex».
– Посмотрите оборотную сторону.
«Майору Джею Гэтсби, – прочитал я. – За выдающуюся доблесть».
– А вот еще одна вещь, которую я всегда ношу при себе. На память об оксфордских днях. Снято во дворе Тринити-колледжа. Тот, что слева от меня, теперь граф Донкастер.
На фотографии несколько молодых людей в спортивных куртках стояли в непринужденных позах под аркой ворот, за которыми виднелся целый лес шпилей. Я сразу узнал Гэтсби, с крикетной битой в руках; он выглядел моложе, но не намного.
Так, значит, он говорил правду.
Действительно ли все, что он говорит о себе окружающим, правда и что же это за печальная история, которая произошла с ним много лет назад?
Он был влюблен в девушку, Дэзи Фэй.
Самый большой флаг и самый широкий газон были у дома, где жила Дэзи Фэй. Ей тогда было восемнадцать, и ни одна девушка во всем Луисвилле не пользовалась таким успехом. Она носила белые платья, у нее был свой маленький белый двухместный автомобиль, и целый день в ее доме звонил телефон, и молодые офицеры из Кэмп-Тэйлор взволнованно домогались чести провести с нею вечер: «Ну хоть бы один часок!»
Дэзи тоже была влюблена в офицера Гэтсби. Что же тут печального? Оказывается, девушка была богата, а офицер беден... У него никогда не было тех богатств, о которых он рассказывал, никогда не было наследства и богатых родственников. Всего этого он добился сам, сам заработал (честно или не очень) все те баснословные богатства, чтобы добиться этой девушки. А Дэзи, привыкшая к роскоши инфантильная особа, не дождалась его, выскочила замуж за другого богача, у которого все уже было на тот момент, того самого, которому все досталось по наследству, которому не пришлось работать, который был ее поля ягода, такой же инфантильный и избалованный, как и она сама. Но Гэтсби не оставил надежду.
– Гэтсби нарочно купил этот дом, так как знал, что Дэзи живет недалеко, по ту сторону бухты.
Значит, не только звезды притягивали его взгляд в тот июньский вечер. Он вдруг словно ожил передо мной, освободившись от скорлупы своего бесцельного великолепия.
– Вот он и хотел вас просить, – продолжала Джордан, – может быть, вы как-нибудь позовете Дэзи в гости и позволите ему тоже зайти на часок.
Я был потрясен скромностью этой просьбы. Он ждал пять лет, купил виллу, на сказочный блеск которой слетались тучи случайной мошкары, – и все только ради того, чтобы иметь возможность как-нибудь «зайти на часок» в чужой дом.
– Неужели, чтобы обратиться с такой пустячной просьбой, нужно было посвящать меня во все это?
– Он робеет, ведь он так долго ждал. Думал, вдруг вы обидитесь. Ведь он, в сущности, порядочный дикарь, если заглянуть поглубже.
Что-то мне тут казалось не так.
– Не проще ли было попросить вас устроить эту встречу?
– Ему хочется, чтобы она увидела его дом, – пояснила Джордан. – А вы живете рядом.
– А-а!
– По-моему, он все ждал, что в один прекрасный вечер она вдруг появится у него в гостиной, – продолжала Джордан. – Но так и не дождался. Тогда он стал, как бы между прочим, заводить с людьми разговоры о ней, в надежде найти общих знакомых
Они встретились, он уговорил Дэзи уйти от мужа и она даже согласилась, но в последний момент передумала, она вспомнила, что мужа она тоже любит и его положение ей показалось более надежным и прочным. Гэтсби за это время стал уже чужим. И вот после такого тяжелого выяснения отношений между двумя мужчинами случается кульминация всей этой истории: Дэзи сбила человека - женщину, любовницу своего мужа (она об этом не знала, а авария произошла случайно), а находилась Дэзи за рулем машины Гэтсби. Сам Гэтсби полон решимости взять вину на себя. Убитый горем муж погибшей идет к любовнику своей жены (мужу Дэзи), а тот указывает ему на владельца машины - и Гэтсби оказывается застреленным у себя в бассейне - это был первый раз, когда он все таки решил поплавать в своем бассейне, в котором любили проводить время все его гости. После этого убийца покончил с собой. Дэзи с мужем уезжают в неизвестном направлении вместе со всеми вещами в это же время.
Они были беспечными существами, Том и Дэзи, они ломали вещи и людей, а потом убегали и прятались за свои деньги, свою всепоглощающую беспечность или еще что-то, на чем держался их союз, предоставляя другим убирать за ними.
На похороны Гэтсби приехал только его отец.
скорбного вида старичок, беспомощный и растерянный, увернутый, несмотря на теплый сентябрьский день, в дешевое долгополое пальто с поясом. От волнения глаза у него непрерывно слезились, а как только я взял из его рук саквояж и зонтик, он стал дергать себя за реденькую седую бороду, так что мне с трудом удалось снять с него пальто.
.......
– Он ко мне приезжал два года назад и купил мне дом, в котором я теперь живу. Оно, конечно, нам нелегко пришлось, когда он сбежал из семьи, но я теперь вижу, что он был прав. Он знал, что его ожидает большое будущее. А уж как он вышел в люди, так ничего для меня не жалел.
....
– Вот, смотрите, это сохранилось с тех пор, как он был еще мальчишкой. Оно о многом говорит.
Он раскрыл книжку с конца и повернул так, чтобы мне было видно. На последнем, чистом листе было выведено печатными буквами: «РАСПИСАНИЕ», и рядом число: «12 сентября 1906 года». Под этим стояло:
«Подъем – 6.00 утра
Упражнения с гантелями и перелезанье через стену – 6.15–6.30
Изучение электричества и пр – 7.15–8.15
Работа – 8.30–4.30
Бейсбол и спорт – 4.30–5.00
Упражнения в красноречии и выработка осанки – 5.00–6.00
Обдумывание нужных изобретений – 7.00–9.00
ОБЩИЕ РЕШЕНИЯ
Не тратить время на Шефтерса и (имя неразборчиво).
Бросить курить и жевать резинку.
Через день принимать ванну.
Каждую неделю прочитывать одну книгу или журнал для общего развития.
Каждую неделю откладывать 5 дол. (зачеркнуто) 3 дол.
Лучше относиться к родителям».
– Мне это попалось на глаза случайно, – сказал старик. – Но это о многом говорит, верно?
– Да, о многом.
20 понравилось
