Муравечество

что за культура не дает людям свободу восприниматься так, как они того хотят?

несчастным непривлекательным детям скармливают ложь о гадком утёнке так же, как гусям скармливают кукурузу, прежде чем пустить на паштет

женщины живут в страхе из-за сочетания разницы в размерах между полами и культуры токсичной маскулинности и задача мужчин - вести себя вежливо и уважительно к женщинам, распознавать социальные сигналы и действовать соответственно

Шрам из "Короля льва" - вот наше тайное "я", и вместо того, чтобы изо всех сил пытаться включить хотя бы эту бледную анимационную тьму в наше существо, мы пытаемся еë искоренить, потому что "Дисней" научил, что Шрам - это зло и его нужно уничтожить.

Мы воспеваем и вознаграждаем женщин за то, что они ухаживают за собой. А теперь и мужчин, все больше и больше. Несомненно, традиционный американский идеал маскулинности - это сила и мышцы, но не напоказ, не мышцы ради мышц. Прежде мы восхищались мужчинами, чьи мышцы были результатом работы или спорта, а не сознательной погони за мышцами.

Это всё, о чем мечтал Арвид. Не эту жизнь я представлял для себя, и я исключительно успешен в том, чтобы ею не жить, но не жил я и той жизнью, которую себе представлял.

Мне кажется, на самом деле я жажду унижения. Это иронично или как минимум любопытно, ведь в реальной жизни как раз унижения я больше всего боюсь и его же чаще всего испытываю. И всё равно несчастен. Почему?

Мы застряли в настоящем. Старик стар. Молодёжь молода. Подросток подрастает. Мы не способны увидеть в жизни путешествие. Там, где мы сейчас, - не там, где мы начинали. И совсем не туда мы направляемся.

Возможно, позвонит сегодня, но нет, не позвонит, не сможет, не захочет, ей это больше не нужно, она мертва, она прямо сейчас смеется с кем-то другим, она старая и непривлекательная, она до сих пор невероятно моложавая, она вообще обо мне не думает, она получила второе образование и теперь психолог, юрист, глава отдела закупок в музее искусств. Никак не узнать.

- Я родился в 1900 году.

• Значит вам 119 лет.
• Да, сэр.
• Мне казалось, вы говорили 1908-й?
• Тысяча девятисотый.
• Хорошо. Какие ваши самые ранние воспоминания?
• Из прошлого или из будущего?
• В каком смысле из "будущего"?
• Ну, память работает в обе стороны.

- Здравствуй, дятел. Кто это тут у нас? Кто это тут у нас такой? Как дела? Привет. Привет.
Он перепрыгивает на противоположную сторону ствола. Молчит. Мудак.

Несчастным непривлекательным детям скармливают ложь о гадком утенке так же, как гусям скармливают кукурузу, прежде чем пустить на паштет.

- Герберт, - говорю я. - А что, если эта непонятная куча - это мы?

• Это как? - спрашивает Герберт.
• Ну вот представь, что нас таких много...
• Меня и тебя?
• Да. Меня и тебя, но только как бы наших детей из будущего, которые слиплись вместе, когда летели назад во времени, - все слиплись в одно, в единый чудовищный кусок мяса. Так, можбыть, это на пляже совсем никакое не морское чудовище, а просто мы?
• Я и ты?
• Просто мысль. Но заставляет задуматься.

Оно приземляется с бумом, из ниоткуда, вне времени, вне порядка, залетело из будущего или, возможно, из прошлого, но приземлилось здесь, в этом месте, в этот миг, а это мог быть любой миг, а значит, как нетрудно догадаться, это никакой миг.
Похоже, оно - это фильм.

По моему непопулярному мнению, мы должны прощать гениям их причуды. У художников должна быть свобода выражать и исследовать темнейшие закоулки своего подсознания.

— Позвольте, я скажу вот что: искусство привлекает нас только тем, что раскрывает самое тайное в нас самих.

— Это…

— Годар, да. Ваш герой, не так ли?

Не знаю. Я уже ничего не знаю. Я учусь. Я исследую. Учусь вечно и всегда. Как говорится, абсолютный новичок. И это хорошо. Так и надо жить. Я могу дышать. Мне нечего отстаивать. Я свободен.